Нет она его, конечно, видела, но слизеринца носило где-то по залу от одной компании к другой – каждому было необходимо уделить время и внимание. Правила приличия, она понимает.
Руководил празднованием профессиональный ведущий, красивый и утонченный, он ловко заигрывал с залом, толкал лестные речи, представлял выступающих. Ах да, еще он был кентавром.
Уже успели выступить два танцевальных коллектива. Первым исполнили великолепный вальс. Девушки, облаченные в белоснежные платья, кружились по паркету, не позволяя отвести от себя взгляд, а затем превратились в белых голубок и закружили над паркетом. Затем было что-то из латиноамериканской программы с более живым ритмом и более откровенными нарядами, которые горели разноцветным пламенем.
По началу Мари ходила хвостиком за Ноттом, пыталась делать вид, что вовлечена в разговоры, но это оказалось выше её сил. Невероятная скука.
Поскольку больше она здесь никого не знала или видеть не хотела – её спутником стал бокал шампанского. А потом и второй.
В толпе Мари заметила даже вейлу, одну из тех, с чемпионата по квиддичу, или просто похожую. Хищница с раскосыми зелеными глазами была неотразима, привлекая к себе взгляды как женщин, так и мужчин. Кажется, Тео её тоже уже заметил и к удивлению Мари даже поздоровался, но дальнейшие его действия напоминали прятки.
Гриффиндорка усмехнулась и сделала очередной глоток.
А время всё тянулось как вязкая терпкая патока. Женщины в платьях с вплетенным в нить волосом единорога и самых модных и дорогих шляпах из Бутика Мадам Малкин продолжали вести свои светские беседы, периодически бросая оценивающие взгляды по сторонам.
Огромный зал сияет тысячей ярких бриллиантов, горит золотом дорогих фамильных колец и дышит приторно-сладкими зельями, до нитки самых изысканных шелковых платьев пропитан вонью лжи, алчности, лицемерия — гнилью.
По мере употребления спиртного обстановка, правда, заметно меняется. Все расслабляются.
Мари не исключение.
Она вспоминает за что ненавидит такие приемы.
Девушка одиноко стоит возле пианино, растворяясь в мелодичности звуков, которые воспроизводит уже знакомый для неё пианист, ведь только он честен с ними на этом празднике жизни.
Но лжёт здесь даже она, отсрочивая момент, когда та достанет давно купленную тугую веревку из своего шкафа.
Ей нужен еще один бокал.
И ложь ее ходит кругами, подобно самому страшному зверю, глазеет, так пристально и холодно, а затем отдаляется, скрываясь в тумане угасших в азоте чувств. Отпускать начинает только позже, когда очередной глоток алкоголя попадает в кровь, разбегаясь по венам.
Вдруг рядом она видит Забини.
«Вечер перестает быть томным?» – весело подумала девушка, рассчитывая на него, как на спасение этой вечеринки. Но Блейз тоже растворяется среди всех этих костюмов.
Не ясно какой по счету бокал в руках вот-вот опустеет. Девушка смотрит на «сцену» сквозь напиток и наблюдает как лопаются мелкие сладкие пузырьки.
Внимание толпы привлечено к иллюзионисту в черном фраке и с усами как у Сальвадора Дали. Из шляпы по классике вылетают голуби, зайцы, в руках появляются и исчезают предметы. Магловские фокусы, казалось бы, зачем они волшебниками, верно? Но зрители награждают выступающего сухими аплодисментами после каждого фокуса.
- Что? Бросил тебя твой друг? – смеется Блейз.
Мари немного дергается от неожиданности, благо бокал почти пуст. Так бы платье неминуемо пострадало:
- Если я сегодня еще хоть раз услышу от кого-то про рождественские встречи в магической консерватории, местный винный клуб при министерстве магии или про дорадо с розмарином, которое готовит домовик Флинтов, то выйду вон в то окно. Ну или пойду на кухню вскроюсь десертным ножом.
- Да, ладно. Не может же быть всё настолько плохо, – улыбается Забини.
- Вон та дама, – Мари аккуратно указывает на престарелую леди с высокой прической, – двадцать минут мне рассказывала про своего Амадея. Я думала, что это ее муж или на крайний случай домовик...
- Это оказался старый спаниель?
- Хуже – призрак! Настоящий Моцарт, живой! А точнее мертвый... и ведь они каждый вечер пьют чай!
Малость пьяный Блейз громко смеется, поправляя галстук-бабочку, которая ему уже явно осточертела. Гриффиндорка же сохраняет самое невозмутимое выражение и строго обращается к мужчине:
- В жизни теперь с Тео никуда не пойду. Я уже успела забыть, какая это адская ярмарка тщеславия, – допивает остатки шампанского. – Сил уже никаких нет.
Теодору Нотту удается отделаться от назойливого председателя Контрольно-счетной палаты, и он незаметно исчезает.