— Возьмутъ съ насъ японцы пятьдесятъ милліардовъ контрибуціи, — выкликалъ онъ почти истерическимъ голосомъ, — отберутъ всю Сибирь, Польшу, Кавказъ. А потомъ что?.. Эту аграрную смуту въ десять лѣтъ не унять. У насъ началась подлость гаже, чѣмъ у всѣхъ народовъ. Даже у Франціи въ революціи полегче было. Хотя они короля казнили, такъ въ деревнѣ другъ дружку не жгли…
— Вотъ Трубецкой говорилъ откровенно государю, — продолжалъ Арѣшинъ. — А гдѣ были эти Трубецкіе раньше? Отчего не остановили войну? Отъ трусости своей.
— Или отчего не исполняется царево приказаніе о скорѣйшемъ созывѣ? Гдѣ передовичи? Отчего раньше, не объединились въ союзы, не возставали противъ произвола?.. А теперь народъ натравливаютъ. Я бы ихъ на медленномъ огнѣ посжигалъ…
— Погибаетъ Россія, — выкликалъ онъ чуть не черезъ каждыя двѣ фразы.
— На части распадается Россія… Вотъ мы теперь ѣдемъ по дѣлу. А гдѣ-нибудь въ закоулкѣ намъ могутъ голову пробить. Подохнешь, какъ собака…
Эти іереміады продолжались вплоть до подгородной станціи, гдѣ оба чина слѣзли съ поѣзда и отправились по своему дѣлу.
Какъ только они вышли, вагонъ зашумѣлъ, какъ потревоженный улей.
— Слышите, — сказалъ какой-то толстый сѣдоватый купецъ съ злымъ смѣхомъ. — Самъ пьянъ, а говоритъ, что весь свѣтъ кружится. «Отчего, молъ, раньше не унимали? Гдѣ были передовики?» А чѣмъ его унять? Развѣ дубиной по лбу.
Теперь встрѣча съ этимъ казеннымъ Іереміей не предвѣщала ничего утѣшительнаго.
На моей карточкѣ было напечатано: — Такой-то, въ командировкѣ отъ Академіи Наукъ.
Къ несчастно, приставъ Сахаровъ повернулъ ее вверхъ оборотной стороной. А на оборотной сторонѣ то же самое было напечатано по-англійски.
— Вотъ видите! — объявилъ онъ съ торжествомъ, — вы значитъ, иностранный агитаторъ. Я васъ арестую.
Тщетно я ссылался на свой паспортъ, тоже выданный изъ Академіи Наукъ.
— Не знаю никакой Академіи! — кричалъ Сахаровъ. — Отвести его въ холодную.
Мало того, когда я вынималъ паспортъ, зоркій взглядъ Арѣшина заподозрилъ въ моемъ бумажникѣ литографированный листокъ.
Не долго думая, онъ очень ловко нырнулъ пальцами въ бумажникъ и вытащилъ предательскій листокъ на свѣтъ Божій.
— Прокламація! — кричалъ онъ съ торжествомъ.
Я объяснилъ, что это только программа очень умѣреннаго рабочаго Союза.
— Все равно, и союзы не разрѣшены, — возразилъ Арѣшинъ, — придется вамъ отвѣчать.
Подъ конвоемъ всѣхъ сорока пяти казаковъ меня повели въ сельское управленіе. Абловъ выскочилъ на шумъ и попытался вразумить пристава, но и самъ чуть не попалъ подъ арестъ.
Зато крестьяне шли за нами вслѣдъ большой толпой и поближе къ сельскому правленію шествіе ихъ постепенно приняло характеръ манифестаціи.
— Разойдись! — кричали казаки, — затопчемъ!
Но толпа вела себя строптиво. Особенно рѣшительно вели себя женщины, и въ частности, портъ-артурскія солдатки. Каждая изъ нихъ имѣла на рукахъ по младенцу. Это была заранѣе выработанная тактика, и нѣкоторыя брали даже чужихъ младенцевъ.
Вооруженныя этимъ живымъ щитомъ, онѣ дерзко лѣзли подъ самыя морды лошадей.
— На, песъ! бей невинную душку! — кричали онѣ. — Гладкіе черти, отъ японцевъ небось бѣгаете, а съ бабами мастера воевать, горшки обшаривать.
Обозленные казаки арестовали одного изъ мужчинъ, но солдатки немедленно отбили его назадъ.
— Это мой деверь — кричала одна изъ наиболѣе бойкихъ. — Моего мужа небось на войну взяли. А если деверя возьмете, мнѣ съ голоду помирать! Чертъ васъ возьми!
— Бей васъ лихая немочь! — проклинали солдатки. — Принесло васъ сюда на нашу погибель.
— Идите жалуйтесь на меня! — заявилъ, наконецъ, Сахаровъ.
— Кому жаловаться? — кричали солдатки, — какому кобелю!