Вот она манит нас рукой. Мы должны идти — она уже в дверях!
— О, Вилли, я боюсь!
— Смотри, она кивает нам, говорит, что не надо бояться. Вот вышла за дверь. Скорее, Марджери, не то мы потеряем ее из виду!
Детки на цыпочках прокрались к выходу, и Вилли отпер дверь. Матушка стояла у лестницы, маня их за собой. Шаг за шагом они спустились вниз. Кухня была пуста: очевидно, мачеха куда-то ушла. В доме царила тишина. Призрак вновь поманил их рукой.
— Мы должны отсюда уйти, — сказал брат.
— Но Вилли, мы даже шапочки не успели надеть.
— Пойдем, Мардж. Она улыбается и машет нам.
— Отец нас за это убьет!
— Она качает головой! Говорит, чтобы мы ничего не боялись. Идем!
Они распахнули дверь, пересекли двор и, следуя за легкой лучистой тенью сквозь лабиринт узких улочек, вышли на шумную, людную Тоттенхем-Корт-роуд. Редкий прохожий среди этой слепой толпы словно по наитию внезапно останавливался, учуяв ангела, и провожал долгим взглядом двух бледных, измученных детей, следующих за неземным видением: мальчика с застывшим отрешенным взором и девочку, то и дело в страхе оглядывающуюся назад. Они прошли большую оживленную улицу, затем свернули в бедный квартал и оказались наконец перед целым рядом однотипных кирпичных домов. Видение застыло перед одним из них.
— Надо постучать, — объявил Вилли.
— Но что мы скажем? Ведь мы же их не знаем!
— Мы должны постучать, — настойчиво повторил брат, и девочка стукнула в дверь. — Вот видишь, Мардж, она хлопает в ладоши и улыбается.
Так уж оно получилось, что миссис Том Линден, как раз об эту пору в одиночестве и унынии предававшаяся мыслям о судьбе несчастного арестанта, под действием какой-то неведомой силы открыла дверь и обнаружила на пороге двух малюток, которые стояли потупившись, словно извиняясь за то, что осмелились нарушить ее покой. Несколько слов, неожиданный проблеск интуиции, — и вот дети уже в ее объятиях. Два маленьких челночка, столь рано искалеченные невзгодами, наконец-то обрели мирную пристань, где им уже не грозил шторм.
А на Болтонз-Корт этой ночью происходили странные события. Одни полагали, что между ними никакой связи не было, кое-кто подобную связь усмотрел, а закон Британской империи закрыл на все глаза, посему ничего по этому поводу сказать не имел.
Из окна предпоследнего дома вглядывалось в ночную тьму чье-то лицо с хищными заостренными чертами. Сзади его освещал тусклый свет прикрытой чем-то свечи, и в этом неясном свете оно казалось мрачным как смерть и беспощадным как могильная плита. За спиной у Ребекки Леви стоял молодой человек; его черты со всей очевидностью свидетельствовали, что он принадлежит к той же древней нации, что и она. Уже часа два женщина сидела вот так, ни слова не говоря, у окна. При входе во двор висел фонарь, отбрасывавший на землю желтый круг света. На этот светлый островок и был устремлен ее задумчивый взор.
Наконец она увидала того, кого ждала. Она вздрогнула и что-то прошептала. В то же мгновение молодой человек выскочил на улицу и исчез в боковой двери, ведущей в пивоварню.
Пьяный Сайлас Линден возвращался домой. Настроение у него было мрачное: его переполняло чувство обиды. Он не получил долгожданной работы — помешала покалеченная рука. Все это время он проторчал в баре, ожидая бесплатного угощения, но оно его не удовлетворило. Теперь он исходил злобой, и горе было бы тому, кто в этот момент оказался бы у него на пути! Проходя мимо темного дома Ребекки, он подумал о ней с ненавистью. Сейчас он ненавидел всех соседей до одного. У них, видишь ли, хватает наглости становиться между ним и его собственными детьми. Но он еще этим деткам покажет. Завтра же утром выведет их во двор и у всех на глазах выпорет до смерти! Пускай знают, что Сайласу Линдену на всех наплевать. А почему не сейчас? Если крики детей разбудят соседей среди ночи, то уж тогда они раз и навсегда запомнят, что нельзя его оскорблять безнаказанно. И, обрадованный этой мыслью, он еще решительнее зашагал вперед. Он был почти у цели, как вдруг…
Так и не удалось выяснить, почему этой ночью люк пивного погреба был неплотно прикрыт. Присяжные были склонны обвинять пивоварню, но коронер заявил, что Линден был человек тучный и сам мог, свалившись, сорвать крышку, в то время как со стороны пивоварни все
меры предосторожности были соблюдены. Упав с высоты восемнадцати футов на острые камни, он сломал себе спину. Труп обнаружили лишь на другое утро, и что самое удивительное, его соседка-еврейка не слышала ни звука. Доктор высказал мнение, что смерть наступила не сразу: некоторые признаки указывали на то, что Линден долго бился в агонии. Там, внизу, в темноте, извергая из себя потоки крови и пива, этот человек умер столь же нечестиво, как и жил.
Не стоит убиваться по женщине, которая осталась после его гибели одна. Освободившись от своего отвратительного муженька, она вернулась в мюзик-холл, который покинула, соблазненная мужскими достоинствами и выдающимися бицепсами этого человека. Она попыталась вернуть былую популярность, вновь исполняя куплет, принесший ей когда-то известность:
Но, к сожалению, слишком бросалось в глаза, что она сильно отставала от моды, поэтому путь на сцену был для нее закрыт. Она опускалась все ниже, из больших залов переходя в более неказистые, пока не дошла до пабов, а потом и вовсе исчезла с горизонта, затянутая жизненной трясиной, и никто больше не видал ее бессмысленное, размалеванное лицо и нечесаную копну волос.
Глава двенадцатая,
в которой происходят взлеты и падения
Институт метемпсихоза располагался во внушительных размеров здании на авеню Ваграм, с подъездом, скорее напоминавшим ворота феодального замка. Сюда поздно вечером и явились трое наших друзей. Швейцар проводил их в приемную, где их приветствовал лично доктор Мопюи. Выдающийся авторитет в области психологии, он оказался маленьким крепким человеком с большой головой; чисто выбритое лицо явно свидетельствовало, что в его обладателе чудесным образом сочетаются житейская сметка и чистый альтруизм. С Мейли и Рокстоном он говорил по-французски, но с Мелоуном переходил на ломаный английский, а тот пытался бормотать в ответ что-то по-французски. Доктор Мопюи выразил удовольствие от их визита в выражениях, на которые был способен лишь истинный француз, в двух словах остановился на выдающихся способностях Панбека, галисийского медиума, а затем повел их в подвал, где должен был состояться эксперимент. Весь его вид свидетельствовал о глубоком уме и проницательности, так что даже люди, мало знающие его, понимали, насколько абсурдна версия о том, будто своими шумными результатами он обязан всякого рода шарлатанам.
Спустившись по винтовой лестнице, они оказались в большом зале, напоминающем на первый взгляд химическую лабораторию: полки вдоль стен были уставлены колбами, ретортами, пробирками, весами и другими приборами. Впрочем, помещение было обставлено элегантнее, нежели обычная лаборатория, а в центре располагался массивный дубовый стол, окруженный удобными креслами. На одной из стен висел большой портрет профессора Крукса, рядом — портрет Ломброзо, а между ними — чудесная картина, изображавшая один из сеансов Эусапиа Палладино. Возле стола стояла группа людей, которые тихо переговаривались. Они были так увлечены разговором, что не обратили на вошедших ни малейшего внимания.
— Трое из них — столь же почетные гости, как и вы, — сказал доктор Мопюи. — Двое других — мои ассистенты, доктор Соваж и доктор Бюиссон. Все остальные — известные в Париже лица. Прессу сегодня представляет господин Форт, заместитель главного редактора газеты «Матен». Вам, должно быть, известен вон тот высокий, темноволосый человек, похожий на отставного генерала… Нет? Это профессор Шарль Рише, наш досточтимый старейшина, — он проявил большое мужество, занимаясь нашим делом, хотя пришел к несколько иным выводам, нежели ваши, месье Мейли. Впрочем, это не окончательный результат. Не забывайте, что нам приходится проявлять осторожность и стараться не придавать нашим опытам религиозную окраску, иначе у нас могут возникнуть неприятности с церковью, которая все еще очень влиятельна в нашей стране. Господин с аристократической внешностью и высоким лбом — граф де Грам-мон. Седобородый господин с головой Юпитера — Фламмарион, астроном. А теперь, господа, — сказал он, повысив голос, — если вы соблаговолите занять свои места, мы можем приступать.
Все расселись вокруг стола, наши англичане — поближе друг к другу. В конце возвышался большой фотоаппарат, на столике рядом обращали на себя внимание два цинковых ведра. Заперли дверь и отдали ключ профессору Рише. Доктор Мопюи поместился с края стола; возле него сел невысокий лысый человек средних лет, с усами и необыкновенно умным лицом.
— Возможно, кто-то из вас не знаком с месье Панбеком, — сказал доктор. — Позвольте мне его представить. Господа, месье Панбек любезно разрешил нам воспользоваться его удивительными способностями для научных целей, за что все мы бесконечно ему благодарны. Ему сорок семь лет, у него хорошее здоровье, хотя имеется предрасположенность к нейроартритам. Нами отмечены несколько повышенная возбудимость нервной системы и усиленные рефлексы при нормальном кровяном давлении. Сейчас его пульс — семьдесят два удара в минуту, но в состоянии транса достигает ста. На руках и ногах у него обнаружены сверхчувствительные зоны. Поле зрения и зрачковая реакция нормальные. Вот, пожалуй, и все, что я могу сообщить.
— Могу добавить, — подал голос профессор Рише, — что этот человек отличается как физической, так и духовной чувствительностью. Панбек — очень впечатлительный и эмоциональный человек; в душе он поэт и потому не лишен некоторых маленьких слабостей, если их можно так назвать, которыми, в придачу к таланту, наделен каждый поэт. Великий медиум — это то же, что и великий художник, и к нему следует относиться соответственно.
— Господа, мне кажется, он готовит вас к худшему, — с широкой улыбкой заметил медиум под одобрительный смех собравшихся.