— Не хватало еще этой проклятой жидовки! — сказала женщина и кинулась к двери. — Какого черта ты делаешь в моем доме? Убирайся отсюда, покуда цела!
— Еще раз услышу, что дети плачут, полицию позову!
— А ну пошла вон! Не суйся, куда не просят, тебе говорю!
С угрожающим видом растрепанная женщина стала наступать на Ребекку, но та оказалась не из пугливых. Еще секунда — и они сцепились, но через мгновение раздался истошный крик, и миссис Сайлас Линден отпрянула назад — по ее лицу четырьмя струйками текла кровь. Но тут Сайлас, грязно ругаясь, оттолкнул жену и, схватив незваную гостью поперек туловища, вышвырнул за дверь. Она упала навзничь, прямо на мостовую, раскинув руки и всем своим видом напоминая полузадушенную птицу. Она погрозила Сайласу кулаком и разразилась проклятиями. Со всех сторон уже бежали соседи, которым не терпелось узнать подробности ссоры.
Наблюдавшая из-за шторы миссис Линден с некоторым облегчением увидела, что ее противница смогла подняться и без посторонней помощи доковылять до дверей своей развалюхи, громко кляня обидчика. А евреи не так-то легко забывают обиды, ибо представители этой нации одинаково умеют и любить и ненавидеть.
— С ней все в порядке, Сайлас. А я уж было испугалась, что ты ее убил.
— Она того заслуживает, жидовка проклятая. Надо поставить ее на место, пусть не суется в наши дела. А с этого ублюдка Вилли я шкуру спущу — это он во всем виноват. Ну-ка, где он?
— Они удрали к себе: я слышала, как они запирали дверь.
— Я им еще покажу!
— Не стоит сейчас, Сайлас. Соседи вокруг, только неприятности себе наживешь.
— Ты права, — пробурчал Линден. — Дело терпит. Подождут, пока я вернусь.
— А ты куда?
— Пойду схожу в «Адмирал Вернон». Может, подвернется работенка, возьмут спарринг-партнером к Длинному Дэвису. Он в понедельник начинает тренировки, и ему нужен боксер моего веса.
— Посмотрим, в каком виде ты вернешься. Мне уже порядком надоело, что ты все шляешься по пивным. Знаем мы, что это за «Адмирал Вернон».
— Единственное место, где я могу отдохнуть, — ответил Сайлас.
— А я, по-твоему, только и делаю, что отдыхаю, — ни минуты покоя, по крайней мере с тех пор, как вышла за тебя.
— Это точно! Давай-давай, крой меня на чем свет стоит! — сквозь зубы прорычал он. — Если бы вечное брюзжание приносило счастье, ты была бы самым счастливым человеком на свете.
Он взял шляпу и ушел; минуту спустя его тяжелые шаги загрохотали по огромным деревянным люкам пивных погребов.
А в это время в полумраке чердака на ветхом соломенном тюфяке сидели две маленькие фигурки. Они сидели обнявшись, тесно прижимаясь друг к другу, и слезы их смешивались, катясь по щекам. Они и попла-кать-то громко не смели, потому что любой неосторожный звук мог напомнить об их существовании чудовищу внизу. Время от времени один из них забывался и начинал громко всхлипывать, и тогда другой шептал: «Тише! Тише!»
Внезапно они услышали, как хлопнула дверь и по улице загремели тяжелые шаги. Они радостно обнялись. Быть может, вернувшись, он их убьет, но сейчас, пусть на короткое время, они в безопасности. Мачеха, конечно, тоже была злой и жестокой, но все же не такой беспощадной, как отец. Какое-то смутное чувство подсказывало детям, что именно он свел мать в могилу, и они понимали, что их может ожидать та же участь.
На чердаке было темно; лишь в единственное окно проникал слабый свет, прочертивший на полу узкую полоску, а вокруг, по утлам, лежала густая тень. Внезапно мальчик напрягся и сильнее прижал к себе сестру — взгляд его был устремлен в темноту.
— Она идет! — пробормотал он. — Это она!
Малышка Марджери прижалась к нему.
— Это матушка, Вилли?
— Я вижу свет — прекрасное золотое сияние! Неужели ты сама не видишь, Марджери?
Но девочка, как и большинство людей, была лишена подобного зрения. Она видела вокруг только сумрак.
— Вилли, говори, говори еще! — благоговейным шепотом попросила она. Ей совсем не было страшно — покойная мать часто являлась по ночам, чтобы утешить своих несчастных детей.
— Да, да, это она! О матушка, матушка!
— Вилли, что она говорит?
— О, она такая красивая! У нее в глазах нет слез! Она улыбается! Она похожа на того ангела, что мы видели в церкви, и кажется совсем счастливой! Милая, милая матушка! Тсс, она говорит… «С этим покончено… навсегда!»