Снегирь наклонился к койке:
— А може, они той... не разобрались?
— Разобрались, Снегирек! — вяло улыбнулся Казачков. — Три недели разбирались. Теперь точка! Тыл, и по чистой на гражданочку! В сапожники!
— В сапожники! — сердито передразнил его Мазников. — Сейчас такие протезы делают — в балете выступать будешь! В сапожники!..
— Костыль, комбриг, по тросточка — хочешь берешь с собой, хочешь нет. И потом, ты только не обижайся, имея две свои, одной чужой ноги не жалко. Это уж как водится.
Казачков замолчал и опять начал разглаживать на груди одеяло. Нет, уже не было в нем той веселости, жизнерадостности и легкомыслия, которые с первой же встречи и удивили и привлекли к нему Виктора Мазникова. На высоком лбу Казачкова появились морщины, скулы обтянуло, а в глазах все чаще светилось какое-то новое выражение — смесь озлобленности, равнодушия ко всему и тоски, тоски...
— Значит, пропал Андрюша? — вспомнил вдруг Казачков об Овчарове. — Хороший был парень... А кто ж теперь на моем месте?
— Рудаков своего привез, — сказал Виктор,
Снегирь поморщился:
— Хлопец, кажись, ничего, только, по-моему, малость нос задирает,
— Немножко есть, — согласился Мазников.
— А сам хозяин?
— Хозяин — мужик неплохой. Три ордена Красного Знамени! Один еще за Халхин-Гол. Мне пока нравится.
— Нашему брату понравиться трудно, — усмехнулся Казачков. — Я помню, когда вместе с Гоциридзе приехал, весь полк.,, это... с любопытством приглядывался. До первого боя.
В палату вошла дежурная сестра в белом халате и в белой косыночке, чем-то напомнившая Виктору Никитину.
— Заканчивайте, товарищи, — официальным тоном сказала она. — Подполковник разрешил полчаса, а вы разговариваете без двух минут уже час.
— Неужели час? — удивился Снегирь.
— Без двух минут час.
Казачков повернулся к сестре и улыбнулся так, как улыбался всегда:
— Мариночка! Золотко! Мы ж три недели не виделись. Да еще эвакуировать меня хотят. Хоть по часу за неделю отпусти.
— И немножко авансом на будущее, — добавил Мазников.
Сестра устало отмахнулась.
— Не уговаривайте, пожалуйста! Порядок есть порядок. А кроме того, товарищ старший лейтенант, — строго взглянула она на Казачкова, — вы, вероятно, забыли, что у вас сейчас перевязка?
— Перевязки, перевязки! А какой толк?!
Глаза Казачкова опять потускнели. Друзья должны уходить, и кто знает, когда он теперь с ними увидится и увидится ли вообще. Разговаривая с Мазниковым и со Снегирем, он как-то забыл и о своей ноге, и о своем одиночестве, и о безрадостном будущем калеки, которое он каждую ночь рисовал себе все мрачней и мрачней. Они сейчас уйдут, и он останется один, наедине со своими невеселыми раздумьями о том, что ждет его впереди. Длинная дорога, сначала в кузове грузовика, потом — в пропахшем карболкой санитарном поезде, потом... Потом опять госпитальная белая палата, койка, перевязки, операция, глаза врачей, не умеющие, хоть и пытающиеся скрыть правду...
— Ну держи, Костя! — Мазников протянул ему руку.
Казачков схватил ее обеими руками, болезненно улыбнулся:
— Всего, комбриг!
— Адрес наш не забыл?
— Помню.