В этот самый момент вдруг стало неестественно светло. Перелесов увидел пробивший крышу дальнего корпуса, устремившийся в небо синий луч. Он, как длинная спица, достал до месяца и тут же растворился в облаках, как его и не было.
— Выруби дальний свет! — крикнул охранник водителю. — Всех крыс перепугаешь!
Когда выехали с территории «Молота», сидевший рядом с водителем охранник обернулся.
— Вам звонили.
— Кто?
Охранник протянул смартфон.
— Линдон, — прочитал фамилию Перелесов. — Набери, — попросил охранника.
— Он ждет вас в ресторане «Царская охота», — сказал охранник. — Будем там через двадцать минут».
17
В последнее время Перелесов все чаще задавался вопросом: придется ли переформатирование остаточной России на его век, или он вослед пилигримам и господину Герхарду успеет уйти за горизонт, а Россия так и останется скрипеть костями?
Как-то некстати вспомнилась строчка: «Подушка неба — горизонт». Какая разница, вздохнул Перелесов, за горизонт или под подушку? Тут же всплыла вторая (последняя) строчка ненаписанного стихотворения: «Уйду в тебя и задохнусь от счастья». Это был первый и последний поэтический опыт в жизни Перелесова. Адресовалось стихотворение почему-то… похожей на подрощенного цыпленка экспедитору с Курской птицефабрики Эле. Значит, было в ней что-то такое, что подвигло юного Перелесова на сочинение стихов. Но что? Он не помнил.
А может, он тогда ушел в подушку неба, задохнулся от счастья и умер, а сейчас по земле ходил другой, презревший лирику, Перелесов? Жизнь не уставала радовать невозможными причинно-следственными связями, причем не косвенно (художественно), а по Маяковскому весомо, грубо, зримо, подтверждая даосский тезис: «Все связано со всем».
Точно такое же стихотворение мог бы сочинить господин Герхард в роковую ночь, если бы, конечно, у него было для этого время. Он, в отличие от юного Перелесова, реально задохнулся… от счастья?
По всем расчетам, русский народ должен уступить территории, раствориться в некой безнациональной сущности к 2050 году.
У Перелесова были неплохие шансы дожить: он не пил, не курил, следил за здоровьем, занимался (в меру) спортом, фитнесом, правильно питался.
Ну и что, подумал он, глядя из окна машины на ночную, но не спящую Москву, что с того, что я доживу до развала России (перехода в новое качество — такое словосочетание все чаще вкрадчиво просачивалось в государственные бумаги под грифом «секретно»), какая мне в этом радость?
На подушку неба была натянута черная наволочка с булавками звезд. Перелесову хотелось уйти в нее и задохнуться от счастья.
Но нижняя больная сумеречная жизнь густо выпирала светящейся пеной из дверей и пандусов ночных клубов, круглосуточных супермаркетов, ресторанов, каких-то непонятных поздних театров. Это была злая, оскорбляющая небо, кислотная пена. Клейкая, она растворяла в себе людей, сводила на нет их силы, рубила на корню человеческий век. Как хорошо, подумал Перелесов, что у меня нет дочери, зависающей в наркоманическом ночном клубе, нет сына, готового врубиться в отбойник на «Мазератти» или «Ломбарджини-дьябло».
Красивые, вспомнилось ему определение из неправдоподобного, как сама правда, научного эксперимента американского ученого Джона Колхуна под названием «Вселенная-25». Этот парень организовал настоящий рай — идеальная температура воздуха, изобилие еды и питья, отсутствие хищников, оборудованные гнезда — для небольшой популяции мышей и стал следить, что будет дальше. Сначала мыши радостно плодились, деятельно осваивали пространство, но потом с ними начали происходить удивительные вещи. Они постепенно перестали размножаться, среди них (при равном доступе к жизненным благам) появились так называемые отверженные, число которых неуклонно росло. А потом (Колхун назвал эту стадию развития мышиного социума предпоследней) появились красивые. К этой категории относились особи, демонстрирующие нехарактерное для вида поведение. Самцы отказывались драться и бороться за самок и территорию, не проявляли никакого желания спариваться, были склонны к пассивному образу жизни. Точно так же вели себя самки. Красивые ели, пили, спали и очищали свою шкурку, избегая конфликтов и выполнения любых социальных функций. В отличие от большинства прочих обитателей мышиного рая, на их теле не было шрамов, выдранной шерсти. Это были настоящие мышиные нарциссы, не способные ни на что, кроме бессмысленного самолюбования. В предпоследней популяции красивые превратились в доминирующее большинство, после чего стремительно — а как иначе при отказе от размножения? — вымерли. Ну, а завершающая (после красивых) популяция мышей оказалась сплошь ублюдочной. Последние мыши практиковали однополовые связи, вели себя девиантно и агрессивно. В условиях избытка жизненных ресурсов и качественной пищи у них процветал каннибализм (мышеедство?), они с непонятной страстью пожирали друг друга. Самки отказывались заниматься детенышами и попросту отгрызали им головы. На 1780-й день после начала эксперимента умер последний обитатель мышиного рая.
Проецируя результаты исследования на человеческую цивилизацию, Джон Колхун сформулировал «Теорию двух смертей». Первая ступень — смерть духа, за которой неотвратимо следует вторая — вырождение и физическая смерть.
В России, творчески развил мысли американца несущийся в черной машине по ночной Москве Перелесов, красивые — это власть, а плебс — девиантный отстой. Ему одна дорога — смерть. Сейчас он упирается, митингует, кипит в сетях, но вскоре сможет протестовать исключительно посредством массовых сексуальных извращений, каннибализма и… смерти. Власть уже пережила смерть духа, но еще не утратила воли к наслаждению. А потому сформировала буферную между собой и плебсом популяцию силовых мышей (мышгвардию). Нам, русским красивым, с гордостью за свой народ подумал Перелесов, хватило ума оградить себя от девиантного (в недалеком будущем гомосексуально-каннибалистического) отстоя мышгвардией. Вот только, вспомнил экономического чекиста Грибова, ограда трещит и валится.
Стриженый затылок охранника впереди застилал Перелесову обтянутую черной наволочкой, обколотую булавками звезд подушку неба. Оно так редко бывает над Москвой ясным и чистым, вздохнул он, а тут эта голова.
Почему-то захотелось позвонить матери, услышать ее голос. Последний раз они разговаривали две недели назад. Мать сказала, что собирается в Парагвай. «Зачем?» «Хочу увидеть место», — ответила она после долгой паузы. «Валгаллу?» «Он говорил, что в Германии для его могилы места нет». «Ну да, — согласился Перелесов, — где же еще? В Парагвае нет такой, как в Германии, Willkommenskultur для мигрантов и сексуальных меньшинств». «Он говорил, что его место среди товарищей по оружию». «Да, но при чем здесь ты?» — Перелесов вспомнил рассказ Пра, как она спасалась в поле от расстреливавшего из пулемета беженцев «Мессершмитта». Если бы не изумившие пилота теплые до колен трусы с начесом, так бы и пропала. И не было бы на свете ни матери, ни Перелесова. Вполне возможно, что и тот пилот мирно покоится под каменным крестом Gott mit uns с орлом и свастикой в парагвайском пантеоне. «Мне сказали, там рядом есть кладбище для вдов».
Похоже, генетическое движение к красивым начинается в предшествующих поколениях, подумал Перелесов. Какое дело красивым до Второй мировой войны? Какая им разница, кто победил и на чьей стороне был Бог? Красивые не знают Бога.
Фотографии господина Герхарда и Салазара по-прежнему висели на почетном месте в доме матери в Синтре. Перелесов обратил внимание, что мать подолгу смотрит на них, и в ее глазах появляются слезы. А еще заметил, что она с некоторых пор как бы не помнит обстоятельств смерти мужа, верит (или делает вид), что он умер естественной смертью.
Господин Герхард так и не смог ему объяснить, зачем он, немец, всю жизнь лез в Россию? Воевал в Сталинграде, хотел уничтожить, порвать ее на части. В ельцинские годы рвал, как марлю, ее промышленность. Вырвал для себя такой клок, что хватило на всю оставшуюся жизнь. Радуйся! Но нет, Россия для него воплотилась в матери. Обладая ею, он доминировал над тихой, покорной его воле и безответной, как ему казалось, Россией. Но она вдруг придушила его, воскрешенного к новой жизни парагвайским шаманом, исправила ошибку пощадившей в свое время юного солдата вермахта орудийно-танковой грозной сталинградской России.
Он мог стать вождем, проводником парализованных пилигримов к вожделенному бессмертию, но кроткая, потерявшая волю и память, красивая мать-Россия задавила его своей задницей. Воистину, все связано со всем!
Но ведь и для меня, отвернулся от стриженого охранного затылка Перелесов, моя мать — это Россия, как иначе? А Анна Петровна… Неужели… тоже Россия? Он сам не понимал, почему мать и Анна Петровна шагали в его мыслях как два солдата в затылок друг другу. Про доктора Фрейда он старательно не думал, вскользь признавая, что тот бы обосновал и разъяснил эту мнимую загадку на раз, как и любую другую мерзость, упорно лезущую в голову человека. По прошествии времени мать начала сомневалась в причине смерти господина Герхарда. Перелесов по прошествии времени начал сомневаться в факте разовой банной близости с Анной Петровной. Его протянутые руки, ищущие взгляды, тягучие перетаптывания возле ее стола разбивались как глупые птички о невидимую служебную стену. Продолжения не последовало. Он не пробудил в Анне Петровне ни женской, ни материнской, никакой другой нежности. Как, впрочем, и отвращения, что несколько утешало.
Если мать — первичный эскиз красивой, воплотившейся во мне России, подумал Перелесов, то Анна Петровна, он вспомнил то ли виденный, то ли пригрезившийся синий луч над дальним корпусом «Молота», непонятная и непостижимая (последняя?) Россия. Неужели Максим Авдотьев продолжил (и завершил?) дело отца, как мать дело сталинградской России? Мать ликвидировала врага России. Неужели Авдотьев-junior хочет, как парагвайский шаман господина Герхарда, воскресить смертельно больную последнюю Россию, ликвидировав Россию красивую? Как? Где? В развалинах «Молота», которые не сегодня-завтра захватит дрессировщик Виорель с обученными креститься медведями и хрюкающими во славу всероссийского молебна кабанами?
Заметив, что машина свернула с кольцевой на Рублевское шоссе, Перелесов вспомнил, что едет на встречу с курирующим в правительстве финансовый блок вице-премьером по фамилии Линдон. Отказаться от встречи с главным финансистом России не смел никакой правительственный чиновник.