«Старые духи пахнут… старостью. Это особый запах. Я его ненавижу! Так пахнут бывшие красавицы на приемах и концертах. Это тлен. Я не хочу…» — Она закрыла лицо руками.
«Зачем выбрасывать? — обнял мать Перелесов. — Отдай мне, я подарю каким-нибудь девчонкам. Ты — не бывшая, ты — долгоиграющая красавица».
Он почему-то вспомнил, что Пра никогда не пользовалась духами и при этом не пахла тленом. От нее, когда она приходила забирать его после уроков из школы, пахло суровым хозяйственным мылом, сигаретами «Новость», мокрыми, если шел дождь, деревьями, а зимой — морозом, стоящей колом дубленкой и яблоками. Пра любила крепкие поздние сорта.
«Когда твой рейс?» — улыбнулась сквозь слезы мать.
«Завтра. Я отвалю в шесть. Надо еще сдать машину в аэропорту».
«Я тебя провожу, — сказала мать. — Если…»
«Что?» — остановился у двери, так и не решивший, как поступить с духами Перелесов. Он подумал, что их покупал матери господин Герхард. Вряд ли он обрадуется, увидев нераспечатанные коробки в мусорной корзине.
«Если не просплю», — ответила мать.
Она не вышла проводить Перелесова утром.
И Перелесов не улетел во Франкфурт-на-Майне.
Господин Герхард умер ночью во сне от внезапной остановки сердца.
16
До сих пор Перелесов не мог понять, как среди утренней беготни, врачей, полиции, встревоженной прислуги и любопытствующих соседей ему явилась мысль заглянуть в охранную комнату, вытащить и сунуть в тайный карман шорт флешку с установленной в спальне господина Герхарда камеры.
Он сделал это чисто автоматически, вспомнив, что Луис говорил про распоряжение хозяина отключить камеру. Но камера по какой-то причине не была отключена. А может, была, и флешка просто торчала. В ее неожиданном присутствии в компьютерном гнезде угадывалось некое противоречие, нарушение установленного хода вещей. Перелесов с юных лет воспринимал подобные противоречия как революционные артефакты бытия, меняющие течение (реку) жизни. Потому и прихватил флешку, как хамелеон длинным языком зазевавшегося жучка, и даже успел прикрыть за собой дверь охранной комнаты.
В холле он столкнулся с входящим полицейским и вызванным по тревоге Луисом. «Прошу со мной!» — приказал полицейский, после чего проверил все камеры. «Это?» — ткнул пальцем в пустое гнездо на компьютере. «Отключена, — объяснил Луис, — по просьбе хозяина». «В день смерти?» — усмехнулся полицейский. «Нет, уже несколько дней, сразу, как он вернулся из Парагвая». «Луис мне говорил, я свидетель, камера не работает, — подтвердил Перелесов. — В спальне есть пульт вызова медсестры». «Прошу вас не покидать дом», — даже не обернулся полицейский. Похоже, его раздражает мой портаньол, подумал Перелесов.
«Ataque cardias, — заглянул в комнату врач. — Ele noventa anos».
«Девяносто один, — уточнил Луис. — Ele era amigo do Salazar».
«Мои соболезнования», — обернувшись, полицейский просканировал взглядом карманы Перелесова, но обыскивать после слов врача не стал.
Перелесов вспоминал день смерти господина Герхарда, гуляя по разоренной территории завода «Молот» — флагмана советского станкостроения. Его поставили в начале тридцатых американские инженеры на деньги, выжатые из коллективизации. Крестьянская Русь корчилась и билась под изрыгающими металлическую стружку, сварочную искру станками.
Завод вроде бы находился в Москве, но место напоминало пейзаж после битвы. Ветер стучал в ржавые листы ограды, тоскливый железный вой плыл над проломленными крышами. Цеха стояли частично разрушенные, с выбитыми окнами, зияя проломами в стенах, как будто их атаковали отлитые в годы войны на «Молоте» самоходки. Асфальт под ногами напоминал слоистые волны с воронками. Бетонные плиты были выворочены из земли и зачем-то разбиты (у Перелесова сразу встали перед глазами выломанные фрагменты чугунной ограды набережной Москвы-реки, по которой он когда-то ходил с Авдотьевым). Среди поваленных и срубленных деревьев в заводском сквере мерцала в лунном свете страшная статуя Ленина с отбитой головой и повешенной на руку автомобильной покрышкой.
Это был кусок приграничной Псковской области, непонятным образом переместившийся в Москву. Если бы, конечно, в Псковской области имелся сопоставимый с «Молотом» промышленный гигант. Он был не просто уничтожен (Перелесов видел немало аккуратно закрытых, точнее законсервированных, предприятий в Европе), но уничтожен с торжествующим цинизмом, победительным осквернением самой идеи коллективного труда и инструментального станкостроения.
Станкостроение, вспомнилось Перелесову изречение забытого ныне сталинского наркома Серго Орджоникидзе, вбившего «Молот» в окраинную московскую землю, — мать промышленного производства. Применительно к улью — пчелиная матка. Сейчас мать (матка) промышленного производства была мертва. «Молот» лежал в грязи и лужах, как поверженный с остатками сотов улей. Убитую территорию облюбовали вороны, апокалиптически носившиеся в мутном весеннем небе, и крысы, энергично осваивавшие стихийную мусорную свалку посреди центральной площади перед заводоуправлением. Не хватало стаи свирепых бродячих собак, но может быть, где-то они прятались, обкладывали Перелесова, как… кабана?
Он приехал на напоминающие павильон для съемки футуристического блокбастера развалины не только потому, что хотел посмотреть будущие угодья Виореля, но еще и потому, что неожиданно оказался миноритарным акционером «Молота».
Перебирая в квартире на Кутузовском проспекте (он там не жил, но по просьбе матери оставил за собой) старые книги, советского и перестроечного времени журналы, папки с напечатанными на пишущей машинке пьесами и сценариями (одна пьеса, видимо времен тайного противостояния отца с советской властью, заинтересовала Перелесова странным названием «Зилоты на ЗИЛе»), бледные (четвертый экземпляр) перепечатки запретных «Зияющих высот» и «Архипелага ГУЛАГа», он наткнулся на плотный, втиснувшийся между томами Лескова конверт с акциями станкостроительного завода «Молот».
В начале девяностых по квартирам ходили люди, обменивавшие выданные народу ваучеры на спешно напечатанные акции разных предприятий. Столы приемщиков устанавливались прямо на лестничных клетках. Жильцы выстраивались в очередь, торопясь расстаться с непонятными ваучерами, слушая рассказы о золотом дожде, долженствующем пролиться на них в недалеком будущем, когда приобретенные акции выйдут на мировые рынки, потеснят американских, европейских и японских биржевых гигантов. Как вы не понимаете, запомнил Перелесов слова (почти по Маяковскому) рыночного агитатора-горлана-главаря: «Гермес» — это наш российский «Дженерал Моторз»!
Пра упорно отказывалась менять семейные ваучеры на акции, захлопывала дверь перед носом сборщиков, громогласно объявляла их мошенниками, один раз даже вызвала милицию, чтобы очистить социалистический подъезд образцового содержания от незваных капиталистических гостей. За это на площадке вывинтили лампочки, а дверь их квартиры густо обмазали дерьмом и подожгли. «Перестаньте блажить! — разозлился перепачкавший руки в горящей краске и дерьме отец. — Историю не остановить! — И, видимо, чтобы Пра было понятней, продолжил: — Это все равно что выйти навстречу коннице Буденного с портретом Деникина!» Пра молча ушла в свою комнату, а потом долго отскабливала дверь скребком, отмывала содой, хлоркой и хозяйственным мылом.
В конце концов, когда мать была на работе, а Пра ушла в школу встречать Перелесова, похмельный отец обменял все выданные им ваучеры на акции «Молота», предварительно сгоняв позвонившего в дверь сборщика в ближайший ларек. «Литровый «Рояль», пять бутылок «Балтики» плюс акции «Молота» по номиналу ваучеров, — потом, икая, оправдывался он перед Пра, — очень удачная негоция. Мне бухло, вам… Волобуев, держите «Молот»! Я сделал правильный социалистический выбор! Разобьем «Молотом» башку поганой власти. Берите, берите, мама (в сильном подпитии он так издевательски величал Пра), перекуем «Молот» на… «Рояль».
Кирпичные трубы разгромленного завода вдруг показались Перелесову дорическими (или ионическими?) колоннами опять же разгромленного храма утопического благоденствия. Люди приносили на алтарь труд и талант. Инструментальный бог превращал их дары в металл (станки), способные производить то, в чем нуждались другие люди.
В этот момент косая (одичавшей собаки, но, может, и волчья) тень скользнула по разбитому асфальту, перерезала величественные мысли Перелесова, растворилась в непривычно контрастном лунном свете. Провожая взглядом злую тень, Перелесов порадовался, что приехал на казенной машине в сопровождении вооруженного охранника. Тот мгновенно отреагировал на тень, метнув руку под расстегнутый плащ. При этом на его лице не дрогнул ни единый (если это слово применимо к анатомии лица) мускул. Видать, парню доводилось бывать и в куда более жутких местах. В позднее ночное время на незапланированные в графиках мероприятия охраняемых персон сопровождали особые сотрудники ФСО. Лицо этого показалось Перелесову знакомым. Точно! Он видел его во втором кольце охраны Самого, а персонально он, кажется, отвечал за вицепремьера по фамилии Линдон, курирующего в правительстве финансовый блок.
Перелесов хотел приехать сюда пораньше, но заседание рабочей группы по подготовке всероссийского инаугурационного (ему никогда не удавалось правильно набрать это слово на компьютере с первого раза) молебна затянулось, поэтому добраться до «Молота», точнее, до склепа инструментального бога, удалось только к часу ночи. Он бы успел раньше, если бы не настигший у двери звонок Грибова по секретному с мечущейся по черному экрану красной (адской?) точкой телефону. Разговор был долгий и вроде бы ни о чем, за исключением последних слов. «Вибрируешь, геронтофил?» — спросил Грибов. «Какой частью тела?» — уточнил Перелесов, превратившись в одно большое ухо. Вот сволочь, неужели знает? «Бздишь!» — грубо продолжил Грибов. «А пошел ты…» — привычно послал экономического чекиста Перелесов. «Не бзди, конек, — успокоил Грибов. — Никаких резких движений до этой… тьфу, вот, б… придумали слово… ингуринации. Он с нами!»