Что она может, размышлял Перелесов, в чем ее сила? В отсутствующей единице измерения? Не в наползающих же на рубашку жуках или призрачных динозаврах ее измерять? Чем сиреневый манекен лучше биоробота? Та реальность везде, а где эта? В его приемной? Или она воткнулась, как авдотьевский барак за МКАДом синей спицей в небо, уползла в космос межпланетным жуком? Не было у Перелесова допуска к тайной цифре. Он ходил вокруг нее, как жадный банкир вокруг неочевидного, но, возможно, перспективного актива. Тупо стоял на пороге и не знал, возьмут ли в дело, а главное, хочет ли сам, чтобы взяли?
Я влип, Перелесов вспомнил баню на слепой турбазе в Псковской области, Анну Петровну в выданном Василичем огромного размера ватнике с напоминающими пожарные шланги рукавами. Она (почти как Сольвейг к Пер Гюнту, только не на лыжах) пришла, подсвечивая путь фонариком, по ночной заиндевевшей траве сообщить, что с ним срочно хочет переговорить заместитель главы администрации президента.
Окончив разговор (заместитель интересовался, все ли средства, выделенные министерству по программе переселения жителей Курильских островов на материк израсходованы), замотанный до пояса в простыню, распаренный Перелесов вернул Анне Петровне телефон. Его рука, как в трубу, вошла в рукав ватника, нащупала там руку Анны Петровны. Телефон потерялся в глубинах ватника, как подводная лодка. Перелесов чудом удержался, чтобы не стиснуть пойманную руку, прижать Анну Петровну к своей облепленной дубовыми листьями груди. Но нет, только коснулся, скользнул горячими пальцами по ее прохладной ладони, медленно, с сожалением, как красивую бабочку, отпустил. Пожарный рукав ватника показался ему бесконечным, как… Северный поток, или Крымский мост. Нет, этот огонь никакой мост не выдержит, никакой поток не погасит, успел подумать Перелесов, не вполне понимая, почему дрожит, как озабоченный подросток, нервно топчется в предбаннике рядом с собственной секретаршей?
Он услышал, как выпал из рукава телефон. Затем рука Анны Петровны догнала его руку, их пальцы сплелись. Перелесов осторожно расстегнул на ней ватник, взял с полки чистую сложенную простыню, протянул Анне Петровне. Молча вернулся в баню, присел на полок. Было трудно дышать. Сердце колотилось так, что ожили, зашелестели прилипшие к груди дубовые листья. Вот так и помру…Что напишут в газетах? Сколько ей лет, попытался вспомнить Перелесов. Плохо, очень плохо напишут. За дверью было тихо. Ушла, вздохнул, потянулся к ковшу, чтобы плеснуть на раскаленные камни. В этот момент дверь открылась, выпустив из бани облако пара и впустив обмотанную простыней Анну Петровну.
Он не помнил, о чем они говорили, но помнил, как с них постепенно сходили простыни, как он охаживал ее веником, а потом она его. В скупом банном освещении ему открылось, что тело Анны Петровны моложе ее возраста, да, пожалуй, что и его накаченного в фитнесе, периодически освежаемого мальдивским солнцем и солеными морями тела. Но и тогда Перелесов тормозил, запоздало обматывал чресла простыней, даже один раз выскочил из бани, бросился с понтона в ледяное черное озеро, чтобы унять страсть. Потом, согревшись на полке, исхлестав себя до изнеможения веником, упал в предбаннике на знаменитый топчан, где когда-то лежала (и если бы только одна она!) Дениз. Ему вдруг показалось, что на крыльце скулит и царапает дверь лапой Верден. Он проверил. Вердена не было. А когда вернулся в предбанник, обнаружил, что там остался единственный источник света — большая желтая луна в окне, как в раме. Она висела между двух сосен, как между огромных оленьих рогов. У нее есть муж? Где она живет? Почему я до сих пор не выяснил? Перелесов прилег на топчан, закрыл глаза, зная, что прямо сейчас к нему под простыню неслышно скользнет, прижмется чистым телом, а потом разлучит колени Анна Петровна. Они не сказали друг другу ни слова, только когда покидали баню, Анна Петровна, набросив на плечи ватник, заметила: «Он тоже любил тебя».
Самое удивительное, что Перелесов не спросил: «Кто?»
Он знал.
15
Собираясь в дорогу из Синтры, где играл в теннис вчерашний покойник господин Герхард, получивший назначение в Россию выпускник Кельнского колледжа Всех Душ Перелесов, помнится, задумался о тайных (крысиных?) ходах между жизнью и смертью.
До тех пор, пока он не увидел машущего на корте ракеткой старого фашиста, Перелесов был уверен, что не поддающаяся человеческой логике возня пилигримов — инвалидов-колясочников с пересаженными сердцами и почками — в конечном счете упирается в единственную и непреодолимую стену — смерть. Человеческая жизнь была мгновенным случайным выплеском из вселенной смерти. Невесть что возомнившие о себе пилигримы пытались что-то конструировать из летящих капель, дергались внутри стремительно высыхающего выплеска. Между тем достаточно было просто написать на бумаге — 2150, чтобы осознать: никого из существующих здесь и сейчас людей, включая в первую голову обезумевших пилигримов, в это время не будет.
У них не было никакого плана переустройства мира. Они просто тянули его в могилу вместе с собой!
Если они были людьми Запада, как считали в России, то почему с не меньшей страстью, чем Россию, уничтожали Запад — наводняли пришлыми народами, рассаживали в правительства и на выборные муниципальные должности геев, лесбиянок, индусов, арабов (в глухой ледяной исландской деревне у подножья вулкана с непроизносимым названием Перелесова важно встретил бургомистр-полинезиец), мешали европейцам заводить и воспитывать детей?
Перелесову были известны молодые пары, свирепым медицинским способом лишившие себя этой возможности по причине большого числа голодных и несчастных детишек в Нигере, Мьянме и других местах. Зачем нам заводить своих, объясняли они понимающе кивавшему Перелесову, лучше мы обеспечим нормальную жизнь в Швеции трем (они выбрали их по картотеке Всемирной организации здравоохранения) сомалийским близнецам-гидроцефалам. Перелесову стоило немалых трудов умильно улыбнуться, глядя на фото трех будущих, похожих на инопланетян, шведов. Голые, с дынными (овальными!) животами и дынными (овальными!) головами, они сидели, скрестив ноги, на песке, отмахиваясь от мух. Пара была из Гетеборга, куда он приехал на практику — изучать взаимоотношения местных и новых мусульманских общин. А если будет трудно, продолжили молодые шведы, примем в семью третьего родителя. Кажется, они имели в виду одинокого пожилого соседа, показавшегося Перелесову спившимся извращенцем.
В отчете о поездке по Скандинавии Перелесов отметил, что процесс ликвидации семьи, как первичной межполовой общности людей, идет в общем-то успешно, но обратил внимание на недостаточно активное участие местного населения в разрушении и сносе христианских символов — памятников апостолам и святым, фонтанов со святой Бригиттой, соборов, молельных домов. Да и галереи со средневековым, сплошь христианским, искусством пока не полыхали факелами в европейских городах. Процесс шел, но (в прямом и переносном смысле) без огонька. Кое-где коренные жители (в СМИ их называли христианскими фашистами) даже осмеливались выходить к подогнанной технике с протестами. А еще Перелесов предложил запустить общеевропейский проект судебных разбирательств между родителями и детьми. По его замыслу европейскую судебную систему следовало парализовать судебными исками детей к родителям за изначальное нарушение их прав, а именно права появления, точнее непоявления на свет. «Как жаль, — сказал пригласивший Перелесова на беседу по этому поводу ректор колледжа, — что не удастся распространить предлагаемую вами правовую норму на Россию, где она представляется в высшей степени разумной, справедливой и востребованной. Сколько там, кажется восемьдесят процентов, семей едва сводят концы с концами?» «Да, — был вынужден признать Перелесов, — в России это называется плодить нищету, но понимания, что может быть по-другому, у народа пока нет. А почему не хотите в Европе?» «У нас все упрется в деньги, — с сожалением признал ректор, — в семейные накопления и долгосрочные активы. Пять веков капитализма со счетов так просто не сбросить. Имущественные тяжбы перебьют общественный резонанс, вы же знаете, как работают в Европе адвокаты».
За время обучения в колледже Перелесов немало потаскался по разным — богатым и бедным — странам. Везде у людей становилось больше проблем. Везде они жили беднее и хуже. Везде спускаемый на них сверху идиотизм зашкаливал.
Пилигримы тупо играли народами, золотом, цифровыми технологиями, ядерным оружием, пытались редактировать ДНК, насиловали климат, лезли в Гольфстрим и Антарктиду. Они генерировали предсмертное безумие, гнали его через телевизионные и компьютерные экраны в мир, обрушивали на слабые головы правителей и обывателей, не предлагая взамен ничего. Точнее, предлагая нечто, что было хуже, если не сказать ужаснее, той жизни, какой люди жили в данный момент. Выходило, что Перелесов, полный знаний, сил и презрения к любым авторитетам, был наемником… да, отсроченной, выдаваемой за жизнь смерти!
Я отрываюсь от России, подумал он, Россия отрывается от мира, мир отрывается от Бога. Бог… отрывается от меня! Получалось, что единственной нитью, на которой все держалось, было то, что Бог не мог оторваться от человека, какой бы дрянью тот ни был. Не сказать, чтобы эта не сильно новая мысль утешила Перелесова.
Все так. Но странный случай господина Герхарда свидетельствовал, что в непреодолимой стене имелись трещины, и это меняло дело. Бога, понятно, мало интересовали просачивающиеся сквозь них парагвайские шаманы — наследники иной, доисторической цивилизации. Но как объяснить противоестественный антиприродный казус господина Герхарда? Не заслугами же немецких медиков, заложивших основы медицины и фармакологии двадцать первого века чудовищными опытами над узниками концлагерей? Да и не служил старый фашист в концлагерных лабораториях, припомнил Перелесов, наоборот, сидел в советском лагере, где ставили другие опыты: как немецкому солдату не сдохнуть от голода и выжить, пристроившись к вдове убитого другими немецкими солдатами русского солдата.
Перелесов в тот судьбоносный (тогда он этого, естественно, не знал) день долго бродил по зеленым холмам Синтры, пока его не настигло сообщение о забронированном билете на завтрашний утренний рейс Лиссабон — Франкфурт-на-Майне. Неуместная оперативность немного озадачивала. Обычно его не гнали из Синтры.
«Жаль, — еще больше удивила Перелесова мать, когда он вернулся в дом. — Я думала, ты улетишь сегодня».
Он только пожал плечами. Раньше мать всегда старалась его задержать. Приходила в столовую, когда он завтракал, сидела, глядя на него, так что он начинал торопиться, ронял на скатерть крошки и обжигался кофе, иногда даже ездила с ним на заветное место между скал к океану, сидела на полотенце, пока он плавал в пенных волнах. А случись ему поддаться слизывающему в океан отливному течению, поднималась с полотенца, махала руками: «Назад, назад!» И Перелесов возвращался. Ему казалось, если он замешкается, она бросится за ним в воду. А еще она всегда выходила провожать, когда он уезжал. Последнее, что он видел в боковом зеркале, сворачивая на общую дорогу — мать в белом платье (она любила белое), машущую ему рукой.
Как хотите, решил Перелесов. Он давно взял за правило не приставать ни к кому с расспросами, искать ответы самостоятельно. Для поиска была нужна точка отсчета. Но как ее определить в доме, где жизнь тиха и безмятежна, каждый знает свой маневр и шесток, где даже случившееся с хозяином чудо не нарушило заведенного порядка?
Единственно, радовало, что он так и не успел распаковать свой рюкзак и расстаться с арендованным в аэропорту «Пежо». Отлично, подумал Перелесов, а то бы сказали, вали на автобусе. Пришла в голову злая подростковая мысль вернуться на корт, позвать Лору в душ, но кого, собственно, он мог этим уязвить? Затаившуюся в неясных мыслях мать? Возгордившегося пилигрима — господина Герхарда?
Может, он потому и гонит меня в Россию, чтобы другие пилигримы не прознали про крысиный маршрут? Но тогда, прогнал глупую мысль, проще было меня убить. Хотя, одного меня мало, надо всех в доме, включая дона Игнасио, Лору, да, пожалуй, и остальных соседей. Возможно, в другой жизни, если бы Третий рейх победил во Второй мировой войне и в Синтре располагался гарнизон вермахта, господин Герхард так бы и поступил, но та другая жизнь, если и существовала, то исключительно в виде отложенной мечты в сознании старого фашиста.
Вытряхивая из прихваченной в самолете косметички в мусорную корзину лишние туалетные принадлежности, вроде распылителя воды для увлажнения лица, усложненной (для головы и бороды?) расчески, каких-то глубоко запаянных в пластик кремов и aftershave, он вдруг увидел, что корзина полна… запечатанных коробок с духами. Перелесов не верил своим глазам, извлекая из корзины нетронутые «Selenion», «Hermes 24 Faubourg», «Clive Christian». Это же… тысячи евро. Все встало на свои места: мать сошла с ума!
Он поднялся в ее комнату, протянул ладонь с разместившимися на ней на манер шумерского зиккурата коробками.
«Ты смотрел на даты?» — спросила мать.
«Нет. Разве духи имеют срок годности?»
«Посмотри, там в углу маленькими цифрами. Им всем по десять и больше лет».
«Ну и что? Заматерели, набрались крепости…» — Он хотел добавить, как твой муж, но, взглянув в темное лицо матери, промолчал.