Глядя на проносящиеся в небе серые облака, Перелесов подумал, что над особо необитаемыми приграничными местами вполне можно повесить транслирующие колокольный звон аэростаты. А можно специально для церемонии оперативно изготовить партию инновационных дирижаблей. У него не было ни малейших сомнений, что деньги из казны будут немедленно выделены.
«Он с нами», — вспомнил Перелесов слова Грибова. С кем? Кто эти «мы»? Новые городские крепостники? И совсем странная, но естественная для акционера «Молота» мысль посетила его: большевики не разрушали промышленность царской России, поэтому Провидение дало им шанс. А после того, как Сталин ударил по избам тысячью «Молотов», оно же перевело Россию (СССР) в главный зал исторического казино. Но шанс был бездарно упущен, обменен на яхты и тысячеметровые квартиры для новых крепостников и — ваучеры убитого «Молота» для народа.
У нынешних хозяев страны шансов нет!
Мысль была противоречивой, поскольку, во-первых, Перелесов был одним из этих хозяев, во-вторых, кому-кому, а ему-то точно было известно, что шансов нет. Он работал на уничтожение этих шансов. Хотя за годы, минувшие после смерти господина Герхарда, поводок, на котором бегал Перелесов, существенно удлинился. Иногда он уже сам не вполне понимал — кто держит поводок и в какую сторону бежать.
После неожиданной смерти немца Перелесов на некоторое время застрял в Синтре. За урной с прахом мужа матери приехали молодые, подтянутые люди, говорящие на звонком, как сплав стали и никеля, немецком. Господин Герхард завещал упокоить свой прах в таинственном пантеоне в Парагвае. Неведомый Германо-парагвайский союз ветеранов трансконтинентальных авиалиний взялся исполнить волю усопшего. «Мы вышлем вам фото участка и памятника, — пообещал Перелесову представитель Союза, — памятник будет стандартный, — пояснил он, — каменный немецкий крест с пряжкой армейского ремня». «Ну да, конечно, Gott mit Uns», — понимающе кивнул Перелесов. «Вам и вдове будет предоставлена возможность посетить место захоронения вашего родственника, — обнадежил представитель Союза, — естественно, за наш счет в удобное для вас время. Это тоже оговорено в завещании».
Вернуться в Кельн, закончить дела в колледже, отправиться на работу в Москву Перелесов смог только после того, как мать вышла из психиатрической клиники и вступила после медицинского и юридического подтверждения дееспособности в права наследницы имущества скончавшегося мужа.
Утром он практически не видел мать, плотно опекаемую полицией. Возле ее комнаты поставили строгую вооруженную сотрудницу. Проходя мимо, Перелесов понял, что мать допрашивают, но услышал только мужские голоса. А потом увидел, что ее выкатывают из дома на медицинской кровати, грузят в красный фургон Ambulancia emergencia и стремительно увозят.
«Бедная женщина лишилась рассудка, — шепнул, придержав рванувшегося за Ambulancia Перелесова дон Игнасио. — Винит себя в смерти мужа. Это естественно для любящей жены».
Перелесова долго не пускали в закрытую полицейскую clínica psiquiátrica к матери. Дон Игнасио был знаком с главврачом, как догадался Перелесов, тоже старым салазаровцем. «Мы вместе ездим в Андалусию на настоящую корриду», — сказал дон Игнасио. «Разве в Португалии коррида запрещена?» — удивился Перелесов. «Нет, — ответил дон Игнасио, — но у нас кастрированная коррида. Убивать быка на арене нельзя. Его гуманно умерщвляют после корриды в специальном стойле». Дон Игнасио чувствовал себя частично ответственным за смерть старого друга (с чьей подачи тот отправился в Парагвай?), а потому взялся организовать Перелесову свидание с матерью. Сначала он съездил в клинику сам. «Она молчит, за все время не произнесла ни слова, — рассказал по возвращении. — И отказывается от пищи. Завтра вечером ей разрешат выйти в сад. У тебя будет время с ней поговорить. Передай мои соболезнования».
К тому времени Перелесов, естественно, внимательнейшим образом изучил запись с флешки. Для этого ему пришлось отъехать на двадцать километров в сторону — в Кабо-да-Рока, самую западную географическую точку Европы. Там в специально присмотренном скальном гроте, куда не дотягивалась бушующая пенная лапа океана, он смотрел и пересматривал запись, точнее, один ее двухминутный фрагмент.
Он выбрал столь уединенное и захлестываемое место потому, что знал о существовании спутников, способных сканировать изображения со всех работающих компьютеров в определенном квадрате и воспроизводить их на экранах заинтересованного оператора. Сквозь десятиметровую скалу спутник, как надеялся Перелесов, вряд ли мог снять изображение с флешки. Он не сомневался, что смерть такого человека, как господин Герхард не могла остаться без внимания, и был уверен в том, что если кто и захочет увидеть verum, как говорили римляне, или verdade — как португальцы, то это будут не римляне и не португальская полиция, а совсем другие люди.
Чтобы этого не случилось, он вжался в дальний угол грота, куда почти не проникал свет и где под ногами шуршал занесенный ветром мусор. Сначала он хотел доверить verum (истину) океану, но, памятуя о спутнике, решил, что надежнее будет доверить огню. Сложенные в кучку сухие листья и птичьи перья неожиданно весело и искристо занялись, и вскоре флешка растеклась на камне, как горючая пластмассовая слеза. Был verum, да сплыл!
Сад при полицейской clínica psiquiátrica был удивительно ухожен и производил впечатление райского, до того все было в нем продумано и организовано. Здесь определенно наблюдался нарушающий картину действительности рукотворный артефакт, но, так сказать, локального, не выходящего за высокую каменную с колючей проволокой поверху ограду. Жизнь многомерна, подумал Перелесов, прекрасное живет где хочет. Где еще быть идеальному саду, как не в полицейской clínica psiquiátrica?
Сидя на каменной (клиника располагалась на территории средневекового монастыря) скамейке, Перелесов наслаждался невозможной гармонией монастырского сада, изысканным совершенством расположения пальм, туй, апельсиновых деревьев, растущих вдоль мощеных дорожек камелий, перемежаемых эштрелой де наталь (молочаем красивейшим), живыми изгородями из мимоз, форцизий и глициний, сезонным (апрельским) цветением рододендронов, гигантских ирисов, бугенвиллей и лобелий. Сад возле дома господина Герхарда, прежде казавшийся Перелесову верхом изящества, в сравнении с монастырско-полицейским предстал каким-то стандартным и неодушевленным, точнее — никаким, а еще точнее — как у всех.
Любитель корриды и друг дона Игнасио главврач clínica psiquiátrica холодно отозвался на восторги Перелесова:
«Полковник ВВС, судили за военные преступления в Анголе, двадцать лет назад признали невменяемым. С тех пор здесь. Был преступником, стал садовником. Давно мог выйти по амнистии, не хочет».
«Если бы все вокруг было, как в вашем саду, мир бы стал другим», — заметил Перелесов.
«Это вряд ли, — возразил главврач, — он расстрелял автобус с детьми, думал, что партизаны перевозят оружие. Дети точно не попадут в наш сад».
«Смотря, что принимать за точку отсчета, — сказал Перелесов, — момент, когда он нажал кнопку и пустил ракету, или — когда посадил первый куст в саду».
«Русские… — иронично скривил губы главврач, — любите Достоевского».
«Скорее, Христа, — уточнил Перелесов, — у раскаявшегося злодея больше шансов на рай, чем у законопослушного ничтожества. Если Господь радуется раскаявшемуся преступнику сильнее, чем унылому праведнику, он всяко позаботится о невинных жертвах».
«Слабое утешение, — поднялся со скамейки, давая понять, что разговор окончен, главврач. — У вас пятнадцать минут, я нарушаю закон, полиция может приехать с проверкой в любой момент. Оставайтесь здесь, сейчас она придет».
Он ничего не сказал ни о состоянии матери, ни о том, как долго ее будут здесь держать. Перелесов понял, что главврач не верит в сказки о помешавшейся от горя женщины, считает ее молчание и отказ от еды доказательством вины. У них ничего нет, не очень уверенно успокоил себя Перелесов.
Никогда еще он не видел свою мать такой красивой. Она похудела, ее лицо стало бело-голубым, а губы почти черными. Она выглядела как одушевленная часть окружающего сада. Обняв ее, Перелесов как будто прижал к себе весь райский полицейскопсихиатрический сад, выращенный и доведенный до невозможного совершенства сумасшедшим полковником португальских ВВС, расстрелявшим в Анголе автобус с детьми.
«Я бы хотела здесь умереть», — одними губами, как цветочными лепестками, прошептала в ухо Перелесову мать.
«Плохая идея». — Он осторожно усадил ее на каменную скамейку.
«Я здесь умру», — еще тише произнесла мать.
«Нет необходимости, — прикрыв рот рукой на случай, если райский сад нашпигован камерами, — сказал Перелесов. — У них нет ни одного доказательства. Ты чиста».
«Ты не знаешь», — покачала головой мать.
«Знаю, — не разжимая губ, проурчал Перелесов. — Я сжег флешку с камеры в его спальне. Он велел ее отключить, но она почему-то в ту ночь работала. Теперь ее нет».