Какой милый дрессировщик, подумал Перелесов.
«Занимайся, — бросил на стол конверт. — Благотворительный взнос на развитие русского цирка третьего тысячелетия. Кабанчика… — задумался, — тренируй. Позже решим».
«Кабанчик — первый сорт, — привычно измерил не сказать, чтобы жадным, скорее, равнодушным (мелочь!) взглядом толщину конверта Виорель. — Секач! Морду в экран крупным планом — народ сам на жопу сядет, свят-свят-свят! А если перекрестится копытом — все, правь вечно, никто хлебало не разинет! Медведь и кабан — основные звери, тотем России. Закроем тему».
«Ты это… не сильно распространяйся», — Перелесову не понравилась политологическая проницательность Виореля. Не оскудела, мрачно подумал он, Россия быстрыми умами.
«Обижаешь, министр, — поправил гусеницей обвивший палец золотой перстень Виорель, — я маневр знаю, иначе давно бы порвали».
— Ваш дрессировщик сейчас на арене с медведями, — заглянула в кабинет Анна Петровна. — Из этой берлоги его не вытащить. Перезвонит, как только сможет. Представление закончится через двадцать пять минут.
Усевшись за письменный стол, Перелесов открыл папку с резюме и рекомендациями конкурсной комиссии по кандидатам на замещение вакантных государственных должностей в Министерстве развития и благоустройства приграничных территорий. Пролистывая страницы, автоматически поставил плюсы на резюме кандидатов с армянской, татарской и еврейской фамилиями. На менее значимые должности выбрал чеченца и дагестанца, потом, спохватившись, поменял дагестанца на русского.
Перелесов поймал себя на мысли, что давно и незаметно знает ответ на третий после «Что делать?» и «Кто виноват?» вечный русский вопрос: «В чем сила, брат?» Его, Перелесова, как, впрочем, и обобщенного (Большого?) брата, сила была в стопроцентной отъединенности от происходящего вокруг, ментальном космическом отрыве от того, что называлось Россией. В том, что он в доступном ему временном континууме творил реальность, презирая и ненавидя исходный материал. Он ощущал себя капсулой (пулей?), встреленной в тело России. Пуля пробивалась к некой (когда отчетливой, а когда ускользающей) цели через сочащееся мясо, волокна нервов, хрустящие позвонки, рыхлый, как болото, мозг. Но в последнее время он все чаще чувствовал не столько естественное сопротивление плоти (его не было), сколько не поддающуюся законам анатомии динамику внутри обреченного, фантомно распятого между болью и голодом тела. Перелесов не мог дать однозначного определения: предгибельная ли это (по Розанову) агония или нечто иное, чему не может быть линейного объяснения?
Он с ходу отверг тютчевское в Россию можно только верить.
Ни в какую особенную стать он не верил.
Какая еще стать?
Перелесову вспомнился давний (за много лет до Крыма) разговор с господином Герхардом.
«Когда закончатся нефть, газ и лес, они начнут торговать территориями, — едва слышно (это было незадолго до оздоравливающего визита в Парагвай к индейским шаманам) произнес господин Герхард, подкатив в инновационном инвалидном кресле к карте России, украшающей стену в его доме в Синтре. — У них не будет другого выхода, потому что они не смогут удерживать и защищать границы. Военная мощь и несменяемая власть воров — вещи несовместные. Верхний вор может захотеть иметь сильную армию, но боковые, нижние и прочие воры не дадут это сделать — продадут, растащат, заболтают, не выполнят. На переходном к продаже территорий этапе их следует поддерживать, давать после каждой уступки послабление, следить за ценами на нефть и алюминий, пускать с деньгами в Европу. Это единственный шанс, — мазнул по карте, как плетью, пляшущей паркинсоновой рукой немец, — решить вопрос с Россией миром. Территории в обмен на продление царской жизни верхушки. Пусть успокаивают себя мыслью, что сдают не кому-то, а себе в новом мире, куда они так стремятся и куда, как им кажется, их пустят. Идеально — растянуть процесс на пару поколений, — начал путать русские и немецкие слова господин Герхард. Ему было трудно долго говорить и ровно, без кашля, дышать. — Но, боюсь, случится блицкриг. Слишком мало времени. Меня списали, мое слово ничего не значит…» — Голова упала на грудь, немец то ли заснул, то ли потерял сознание.
Все, казалось, шло по сценарию старого фашиста. На приграничных территориях незаметно велась предпродажная подготовка. Россия, как глупая щука живца, заглотила Крым, напоровшись на разрывающий брюхо санкционный тройник. Некогда родственная Украина тряслась от ненависти, ждала подходящего момента, чтобы выгрызть Крым, а если не получится — погибнуть вместе с Россией. Оставалось только крутить катушку спиннинга. Но пока рыбак играл, мотал щуку, посмеиваясь над ее (уже подводными) гнилыми огурцами, будто бы готовыми взорваться в океанской глубине, обрушить цунами на Лондон и Майами — излюбленные места щучьего нерестилища, где в тепле и неге резвились щурята.
Перелесову, хотя эта информация отсутствовала в доставляемых грозными фельдъегерями пакетах, было в общих чертах известно, с чего начнется, в какой очередности пойдет, как будут торговаться и что просить взамен.
Это было и — одновременно — не было.
Чекист Грибов называл неопределенность воздухом предательства. «Какая-то невидимая сволочь, — однажды вырвалось у него, — заносит во все кабинеты и коридоры газовые баллоны, портит атмосферу. Как поменять воздух, если все им дышат?»
«А народ? — помнится, решил позлить друга Перелесов. — Чем дышит?»
«Чем надо, — хмуро посмотрел на него Грибов, — пока держим за глотку. Но рука…» — не договорил, удивленно уставился на свою холеную, под мужским маникюром руку с перламутровыми ногтями и миллионными часами на запястье.
«Слабеет?»
«Теряет хватку, ориентацию».
«Сексуальную?»
«Да пошел ты!» — Грибов неожиданно ловко, учитывая его комплекцию, стиснул согнутой в локте рукой шею Перелесова. У того потемнело в глазах. Толстый-толстый, перевел дух, когда чекист отпустил, а хватку не потерял.
«Зря обижаешься. — Перелесов извлек из шкафа бутылку коллекционного двадцатипятилетней выдержки виски, два отшлифованных благоволившей ему уборщицей до алмазного блеска стакана. — Обычное дело в сексе, особенно между властью и народом. Когда один партнер сильно, но не до смерти придушивает другого, у обоих оргазм многократно усиливается, можно сказать, наполняется жертвенным кокетством. Но важно не переусердствовать».
«А то что?»
«Обвал системы, хаос, схождение в точку zero, с которой, собственно, только и начинается истинное, то есть непредсказуемое и асимметричное развитие России. Через Смутное время вышли на Империю, добрались до Аляски и Калифорнии. Через семнадцатый год — на СССР, сломали Германию, контролировали полмира. Душить, конечно, надо, но не до конца, так, чтобы не умирали, но и не жили в полную силу. Лучше пусть спят у телевизора, как эта… царевна в хрустальном гробу. Пока она спит — мы живем».
«Ишь, как заговорил, — сильно отпил из стакана Грибов, приблизив к Перелесову похожее на подтаявшую снежную гору лицо. С горы на широких красных санках съезжал нос. — У нас тоже один такой появился, учился, как и ты, в Европе, прислали из администрации. Стратег!»
Перелесов сразу понял, о чем пойдет речь, но ни малейшего интереса к продолжению разговора не проявил. Странно, подумал он, Грибов скрытно (добровольно) любит Запад и служебно (вынужденно) Россию. Я не люблю Запад и еще сильнее не люблю Россию. Я свободен в своей нелюбви, потому что ничего не жду ни от Запада, ни от России. Он ущербен и ограничен в своей любви, потому что она изначально и исторически безответна. Значит, я сильнее, неуязвимее его. Меня ни на какую наживку не взять, потому что я сам не знаю, что делаю — торможу или ускоряю движение к точке zero. Скорее, одновременно торможу и ускоряю. Им не понять этого вечного, определяющего судьбы мира, невидимого движения. Оно сродни неуловимому перемещению в пространстве богомола вопреки всем существующим физическим законам. Маршрут богомола непостижим, как прыжок индейского шамана с вершины горы в реку. Как исцеление немца, или… Стоп! — приказал сам себе Перелесов.
Грибовцы, он снова наполнил стаканы, не есть кощеева игла, которую надо сломать, чтобы решить вопрос с Россией. Они даже не скорлупа яйца, где таится игла. Они хотят власти, покоя и денег. Разрушающие Россию защитники, потому что только в перманентном разрушении и расхищении того, что они защищают, возможна их сладкая — тысячу раз прав господин Герхард! — жизнь. Но разрушение, как бы они его ни маскировали, рано или поздно дойдет до точки zero. И то, что многие посчитают безжизненными отвратительными развалинами, кому-то покажется превосходным строительным материалом.
Ленин строил новую Россию из нищеты, звериной злобы, ненависти и подлости. И ведь крепкий оказался материал — на семьдесят с лишним лет!