«Значит, вы имеете такое же отношение к немецкому народу…» — начал Перелесов.
«Как вы к русскому, — закончил немец, — а Россия к Gottliche Vorsehung».
«Кельнский филиал колледжа Всех Душ, — Перелесову показалось, что замшевый чехольчик проглотил очки, как крокодил солнце в детском стихотворении Корнея Чуковского. — Какой год?»
«Через три выпуска после вас, — ответил немец. — Вас помнят. Мы изучали ваши анкеты, можно сказать, учились по вашим схемам».
«Вот как? — удивился Перелесов. — Моя единственная схема — полет в никуда, поиск неизвестного чего».
«Вы всегда знаете, куда лететь и что искать, — возразил немец, — Русский поэт Блок называл это чувством пути».
«Я бы предпочел другое знание: что точно долечу куда надо и успею воспользоваться тем, что найду».
Беседу прервало появление встрепанного помощника Перелесова, спешащего к ним по глянцевому коридору себежского бизнес-центра (там проходило мероприятие) с проектом итоговой резолюции.
А ведь и впрямь, нахмурился на перепуганного, вспотевшего помощника Перелесов, все ясно как божий день. Можно не тратить время на разговоры с немцем, не гонять помощника для замены в резолюции тезиса «сотрудничество с Евросоюзом» на «взаимодействие по вопросам природоохранной деятельности в приграничных регионах с заинтересованными организациями других стран». И Перелесов, и симпатичный очкастый немец точно знали, кто виноват и что делать применительно к данной (с экологическим уклоном) конференции.
Россия — уничтожаемая властью и народом огромная территория: земля, леса, вода. Убрать власть, убрать народ, чтобы спасти то, что еще можно спасти. Помогать власти сживать со свету народ. А если власть опамятуется, что маловероятно, поддержать народ в ответной ненависти к власти, поднять его пинком на борьбу за социальную справедливость и святые, записанные в европейской хартии свободы, человеческие права.
Рядовым кирпичиком в невидимом деле (участники, особенно с российской стороны, сильно удивились, если бы узнали) была эта конференция по приграничному сотрудничеству. Спустя некоторое время другие люди в приграничных местах найдут в подписанных соглашениях нужные (даже если их нет) параграфы и будут делать то, что должно.
Это была игра с предопределенным для России результатом, неизменно отвечавшей, как в свое время заметил Бисмарк, на любую западную хитрость непредсказуемой глупостью. Беда России, однако, заключалась в том, что со времени Бисмарка Запад научился предвидеть, а иногда и инициировать эту самую глупость.
Перелесов и немец это знали, а потому, согласовав резолюцию, перешли в бар бизнес-центра, где на кофе-брейке с виски и копченым угрем их поджидало местное начальство в лице главы районной администрации и председателя городского законодательного собрания. Расслабившись по случаю успешного завершения конференции, ребята из окна показали Перелесову и огуречному немцу свои особняки на берегу озера, ненавязчиво заметили, что там все готово к вечернему приему гостей, если, конечно, у гостей есть желание насладиться русским гостеприимством.
В фээсбэшной, полученной по грибовским каналам справке содержалось настоящее уголовное досье на крепких, плечистых, коротко стриженных (гвозди бы делать из этих людей!) представителей нового поколения русских руководителей, повсеместно теснивших старых советских хозяйственников и мало смыслящих в хозяйственных делах чекистов. Приграничное сотрудничество между псковичами и латышами было идеально налажено на таможне. Фуры с санкционным продовольствием и техникой, миновав сопредельные таможни, веером расползались по городам и весям России с непотревоженными пломбами на дверях. Ребята имели свой процент с каждой. Товар, причем по приемлемой цене, шел в народ, поэтому грибовские аналитики, информируя Перелесова о проделках ребят на подведомственной его министерству территории (они промышляли и чистой контрабандой — гнали в Латвию водку и сигареты, а оттуда лекарства), не рекомендовали заводить на позоривших великую Россию паршивцев дела, показательно их наказывать. В рамках сложившейся экономической системы, спокойно констатировали безымянные авторы справки, поведение местных руководителей представляется естественным и целесообразным. В масштабах страны подобное поведение — один из важнейших элементов устойчивости вертикали власти и стабильности в обществе. Расстрельную статью в отношении подобных руководителей имело смысл применять только в случае одномоментного или каскадного (Перелесов забыл уточнить у Грибова, что означает этот термин) перехода к новой политической и экономической модели государства.
«Один живой угорь, — тихо заметил немец, в очередной раз подставив дежурившему у стола с бутылкой виски официанту стакан, — ценнее всей местной власти. Они придавили своими уродскими дворцами песчаные водоносные слои, смешали их с рудной глиной, нарушили кислотный баланс источников, питающих реки. Через пять лет здесь не будет угрей».
Его вычислили, взяли в колледж, подумал про огуречного немца Перелесов, на экологии, на ненависти к человечеству, уничтожающему вокруг себя все живое и красивое. Сейчас он ненавидит прищемивших угрей себежских ребят. Но он никогда не поймет, а если даже поймет, не сможет усвоить одной простой вещи: чтобы окончательно победить Россию, Запад должен ее искренне, всем сердцем полюбить, прижать к сердцу, как Раскольников Сонечку Мармеладову. В мировой войне Россия может выстоять. В мировой любви никогда. Она растворится, бесследно исчезнет в ней, отдав все, что у нее еще не забрали.
Не прав ты и насчет Gottliche Vorsehung, дружески подмигнул Перелесов набирающемуся виски, как огурец подземной влагой, и явно собирающемуся продолжить диспут об угрях немцу. В Божественном Провидении, как в наложенном на мир снимке, имеется позитив и негатив. В позитив ты не веришь. Так продолжай путаться в угрях, как в цепях, пропадай в негативе, где черное — это белое, а белое — черное. Негатив Gottliche Vorsehung в том, мысленно объяснил немцу Перелесов, что ты (Запад) вместо того, чтобы полюбить белую, ну, может быть, слегка покрывшуюся азиатской патиной и немного раскосую (окосевшую от «боярышника») христианскую Россию, полюбил ненавидящих, только и думающих, как тебя (Запад) уничтожить мусульман-мигрантов. Любовь к России — решение всех проблем на сто лет вперед. Любовь к мигрантам — входной билет в комнату (дьявольского?) смеха под названием небытие. И не через сто лет, а гораздо раньше. Идиот, улыбнулся заместителю комиссара Евросоюза по межрегиональным связям Перелесов, в новой, черной, Европе не будет угрей! Может и останутся где-нибудь в Дании, но их судьба, как и права сексуальных меньшинств, харрасмент, ювенальная юстиция, толерантность, мультикультурализм и прочие важные для гаснущей Европы вещи, не будет иметь никакого значения. Докомиссарился!
Перелесов неожиданно поймал себя на мысли, что в нем не осталось ненависти. Ни к Западу, ни к России, ни к себежской власти, ни к экологическому немцу, ни к мигрантам, плывущим со всех концов в Европу на нерест, как угри в Саргассово море. А когда-то была, вспомнил он, пепел социальной справедливости стучал ему в сердце, как пепел Клааса в сердце Тиля Уленшпигеля. Должно быть, это было наследственное. Окончивший свою жизнь на виселице прадед отца, если, конечно, тот не врал, был народовольцем-террористом, смертельно ранившим житомирского градоначальника, закрывшего по санитарным соображениям ночлежные дома. На излете советской власти отец даже собирался поставить спектакль по роману Степняка-Кравчинского «Андрей Кожухов», воспеть образ револьверного борца за народное счастье. Но пока договаривался с театром, общественный пафос претерпел изменения. Ельцин перестал ходить с портфелем по улице, ездить на автобусе, сидеть в очереди к терапевту в районной поликлинике. ГКЧП разогнали, Горбачева вытряхнули из Кремля, как сломанную куклу из драного мешка, цены освободили, объявили приватизацию. Ненавистник неправедного богатства, защитник обобранных, униженных и оскорбленных Андрей Кожухов стал не ко двору.
Но отец не опустил руки, сразу после танкового расстрела Белого дома написал заявку на постановку пьесы о погибшем во имя государства и порядка житомирском градоначальнике. Назовите хоть одну причину, артистично, с паузами и рокочущими голосовыми переливами, цитировал отец кому-то по телефону (Перелесов сам слышал) слова градоначальника, почему нищая, потерявшая человеческий облик сволочь должна бездельничать, пьянствовать, жрать и спать на чистом белье вместо того, чтобы, как завещал Христос, в поте лица добывать себе пропитание? Я одену массовку в красные и коричневые рубашки, убеждал отец телефонного собеседника, все сразу поймут, о ком речь.
Перелесов был тверже отца, носил в себе волчью ненависть к собирающимся то в Турине, то в Сиднее пилигримам, никоим образом ее не обнаруживая и не пытаясь монетизировать. Он давно отучился проявлять на людях любые чувства. Но господин Герхард каким-то образом распознал его ненависть на невидимой лоции, птицей клюнул Перелесова в слабое место.
«Ненависть — главное и самое сильное человеческое чувство, — объяснил примчавшемуся на полугоночном «Мазератти» из колледжа на пару дней в Синтру Перелесову господин Герхард. — Первичное чувство, основа, базис, над ним легко возвести любую надстройку. Ненавидеть можно что угодно за что угодно. Богатых — за бесчеловечность богатства. Бедных — за бесчеловечность нищеты. Тебе нравится социализм?»
Перелесов молчал.
«Вижу, нравится, — похлопал его по плечу господин Герхард, — иначе ты бы не вылил шампанское за три тысячи евро в унитаз».
Это было до его поездки в Южную Америку к шаманам, организованной доном Игнасио. Господин Герхард едва стоял на ногах — желтый, рассыпающийся, как вековой давности газета… «Фелькишер Беобахтер»? Или еще более древняя, выходившая в Житомире газета, из которой отец (во сне, не иначе) вычитал про застреленного мифическим прадедом-народовольцем градоначальника.
«Не знаю», — Перелесову было по-своему жалко уходящего из жизни господина Герхарда. Он ценил, что тот тратит на него свое истекающее, как песок из перевернутых песочных часов, время. Задумавшись о социализме, Перелесов почему-то вспомнил Авдотьева. Он точно был за социализм, но не за тот, какой ругали на кухне под водку и ветчину из талонного партийного распределителя отец с друзьями. И не за тот, какой был мил сердцу отвергавшей дорогие шубы, носившей зимой стоящую колом черную дубленку Пра.
Этот социализм почему-то виделся Перелесову в образе примерзшего на морозе к железной штанге качелей (он сам в детстве однажды так примерз) человечьего языка. Если у Гоголя чиновный Нос разъезжал по Санкт-Петербургу в карете, отчего социалистическому Языку было не примерзнуть к качелям? И точно не за тот социализм стоял Авдотьев, в верности которому юный Перелесов клялся у Мавзолея на Красной площади, когда повязывающий ему пионерский галстук прыщеватый победитель конкурса «Лучший по профессии», ухмыльнувшись, заметил, что Ленин — не великий вождь, а великая вошь.
А может, подумал Перелесов про Авдотьева, плевать он хотел на социализм? Что социалистического было в контейнере на набережной? Какое отношение имели к социализму сиреневый манекен, полчища жуков, извлеченные зеленым лучом из мелового периода динозавры? Очки для Пра, да, имели. В них она не только легко читала мелкий шрифт в «Правде» и «Советской России», но и отлично слышала полузапретное «Радио-Большевик», едва пробивающееся со средних волн в хрипящий транзистор «ВЭФ» на кухне.
«Все исправить», так, кажется, говорил Авдотьев. Это не социализм. Это… новая религия, едва сдержался, чтобы не перекреститься Перелесов. Но ведь и христианство поначалу воспринималось как кощунство, за что, собственно, и распяли на кресте Христа. Не вышло из меня евангелиста, признал Перелесов, надо было писать на смартфон каждое слово Авдотьева, как сейчас Грибов пишет каждое мое. Хотя тогда, кажется, не существовало смартфонов, а Авдотьев все больше помалкивал…
«Чтобы мясо хорошо поджарилось, — между тем продолжил господин Герхард, — его надо переворачивать на сковородке. Под социализмом не хватило огонька, поэтому мясо пришлось перевернуть досрочно…» — его вдруг сильно повело в сторону. Перелесов едва успел придержать старика.
Огонь болезни точит тебя, Перелесов осторожно приставил господина Герхарда к стене, земля тянет к тебе руки, воздух треплет тебя, как драные кальсоны на веревке, а ты все о будущем, о человечьем мясе…