«А люди?» — спросил Перелесов, выгребая из карманов куртки неизвестно как оказавшуюся там мелочь. Обычно он избавлялся от нее, ссыпая в сувенирную с красным гербом Санкт-Петербурга пивную кружку, прижившуюся под складками российского флага возле стола у него в кабинете. Когда ваза наполнялась, он ставил ее на пол рядом с корзиной для мусора. Уборщица (по умолчанию) забирала мелочь и тщательно — до блеска — надраивала кружку, так что, когда из окна на флаг падал солнечный свет, кружка рассыпала по бело-сине-красному шелку радужных зайчиков, похожих на тех, какие когда-то вольно прыгали по карте России в доме господина Герхарда в Синтре. Перелесову не хотелось занимать у водителя, а терминала, чтобы принимать оплату с карточек, бабуля точно при себе не имела.
«Шмыгал парнишка, — недовольно (российскую мелочь почему-то презирали не только состоятельные, но и бедные люди) ссыпала монетки в одежду бабулька, — худой такой, как карандашик, говорили, мастер из управляющей компании, а еще женщина приезжала, но давно».
«Молодая?» — уныло поинтересовался Перелесов.
«Тебе в старшие сестры, а ему в матери, — пояснила бензиновая бабулька, — но гладенькая такая, ухоженная, со спины, вообще, комсомолка».
«Когда снесли?» — тянул с оплатой очередного, проворно сунутого ему под нос букета Перелесов.
«А и не сносили, — нетерпеливо стукнула согнутым пальцем в боковое окошко машины бабулька, — исчез барак. Вечером был, а утром как не было. Наверное, ночью разобрали и увезли. Только никто не видел и не слышал. Борька-алкаш ночевал на стройке, сказал, что землетрясение было. Потом синий луч воткнулся в небо, как спица, и все. Что хошь, то и думай».
Перелесов почему-то подумал о сиреневом манекене. Вдруг это он воткнулся в небо как спица? Или сам Максим межпланетным жуком рванул в космос?
«Как же так? — удивился он. — Почему алкаш ночевал на стройке, а не под крышей в бараке?»
«Никто туда не ходил, — ответила бабулька, заинтересованно глядя на подлетевший к заправке тонированный «Мерседес». Но, завидев выбравшихся из него бородатых кавказцев, не тронулась с места. — Как подойдешь, такая тоска, будто кто-то сердце хочет заморозить… Жить не хочется. Во что превратили Россию! А отойдешь подальше — сразу веселее, хрен с ней, с Россией, превратили и превратили. С голодухи никто не пухнет, на работу не гонят, на водочку хватает… Туда через забор не всякий мог перелезть, такой дрянной краской был покрашен, и летом, и зимой пачкала и воняла».
Вернувшись на работу, Перелесов хотел выбросить бабулькины цветы в урну, но в последний момент передумал. Так и вошел в свою приемную с тремя покалывающими руки букетами.
«Вам звонили вице-премьер, заместитель министра обороны и четыре раза журналистка из газеты. Вы обещали интервью, она прислала вопросы. Я распечатала, они у вас на столе», — поднялась ему навстречу из-за стола Анна Петровна.
«Это вам, — протянул цветы Перелесов, — народные, взял у бабушки на заправке».
«Благодарю, — приняла букетики секретарша, — хорошие цветы, долго стоят. Хорошо бы их… проветрить».
«Вы верите в пришельцев? — спросил, расстегивая плащ, Перелесов. — В синие, улетающие в космос, лучи?»
«Что с вами? — с тревогой посмотрела на него Анна Петровна. — С вами все в порядке?»
«Я влюбился», — ответил Перелесов.
«А она… не пришла?» — едва заметно улыбнулась секретарша.
«Соедините меня с вице-премьером, — попросил Перелесов, открывая дверь кабинета, — и соберите всю, вы слышите, всю документацию по дальневосточному договору с китайцами. Затребуйте у всех, кто визировал договор, всю переписку».
«Решили подарить ей первозданную тайгу? — вернулась за свой стол секретарша. — Вместо этих милых букетиков?»
«Подарить? Кому?» — удивился Перелесов.
«Вам виднее», — надела очки Анна Петровна. Перелесов понял, что время внеслужебных разговоров закончилось.
«Она придет, — уверенно сказал он. — Не сможет, не посмеет не прийти. Она… — приложив палец к губам, прошептал: — любит меня…»
Перелесов любил ездить в Псковскую область. Эта западная приграничная территория убедительно подтверждала странную закономерность, что интенсивнее всего Россия вымирает и пустеет именно вдоль границ, свирепо выставляя напоказ свою цивилизационную и государственную бесприютность. Была некая тайна в необъяснимом самоубийстве приграничных территорий. В деревнях Пыталовского (в километре от Латвии) района люди зимой не выходили из домов, опасаясь волков, о которых и слыхом не слыхивали в проклятое советское время. В деревнях рядом с прекрасно (на вырост) обустроенной границей с Белоруссией в Невельском районе до сих пор не было централизованного газа, как, впрочем, и водопровода с канализацией. Хотя, если это могло служить утешением, водопровода и канализации там не было никогда — ни во времена Великого княжества Литовского, ни — Российской империи. Электричество имелось, но (как и земледелие в этих краях) рискованное, исчезающее во время сильных гроз (молнии жгли, рвали провода, как нити) и неохотно потом возвращающееся на грузовиках с лестницами и матерящимися электриками. Мусор в сельской местности сваливали где попало. Лес рубили неистово, с какой-то вековой яростью. Даже до непрофильного (в плане охраны природы) Министерства развития и благоустройства приграничных территорий доходили жалобы дачников — коренного населения в деревнях практически не осталось — на ночной в космическом свете прожекторов рев бензопил, на размазывающие проселочные дороги в глиняную кашу трейлеры и лесовозы. Дачники обращали внимание властей на то, что следы этих бесконтрольных вырубок затем скрываются рукотворными, подступающими к жилым домам пожарами. Но государство, упразднившее службу лесной охраны, вот уже три десятилетия гнавшее необработанную древесину по бросовой цене на экспорт, не откликалось на жалобы граждан.
«Если народ так ненавидит окружающую среду, — заметил Перелесову очкастый, с длинным, как огурец, лицом немец — заместитель комиссара Евросоюза по межрегиональным связям (они общались в Себеже на конференции по приграничному сотрудничеству), — как же он ненавидит саму страну, и, — тихо добавил после паузы, — власть».
«Это тысячелетняя формула существования России, — перешел с надоевшего упрощенного английского на полноводный, как Рейн, немецкий Перелесов. — Народ ненавидит власть, власть ненавидит народ. Вместе они ненавидят и всеми доступными им способами уничтожают страну. Это единственное, что их объединяет. Но страна в силу Божественного Провидения от взаимной ненависти власти и народа только крепнет, а от любви, случись она вдруг между властью и народом, гибнет. Странно, что вы до сих пор не поняли».
«Мы — это кто?» — уточнил, сняв очки, словно без них он видел лучше, немец. В смысле, не физиономию собеседника, а суть вещей.
«Европейцы», — ответил Перелесов.
«А кто тогда вы? — продолжил немец. — Я имею в виду конкретно вас, господин министр, а не русский народ».
«Хотел бы я знать», — вздохнул Перелесов.
«Я тоже», — извлек из кармана чехольчик, вставил туда сверкнувшие на холодном русском солнце очки немец.