Перелесов и Сандра вышли с прощального банкета прогуляться по набережной. До отъезда автобуса в аэропорт (почему-то Перелесов это точно запомнил) оставалось двадцать минут. Тогда он еще не был министром, российское посольство плотно им не занималось, не предоставляло персонального транспорта с сопровождающим дипломатом. Вместе со всеми — на автобусе!
Перелесов и в мыслях не держал склонять в эти двадцать минут Сандру к близости на дощатой набережной. Дело было в июле. Даже поздним вечером в Тель-Авиве было сильно за тридцать. Библейские звезды дрожали в распаренном воздухе. Рубашка под мышками и на груди, как только он вышел из-под кондиционеров на улицу, мгновенно потемнела от пота.
Сандра сказала, что арабо-еврейский опыт освоения средств мог бы пригодиться баскам во времена борьбы за независимость. «Мой брат был в ЭТА, получил пожизненное. Испанское правительство сделало мне предложение, от которого я не смогла отказаться».
Пока Перелесов размышлял над ее словами, не понимая, чем вызвал доверие годящейся ему в матери интерполовки, они сошли с деревянного настила, по которому, мигая фонариками, катились велосипедисты, на песок, остановились у поставленной на платформу лодки. Пляж был пуст, хотя люди с хорошим зрением могли их видеть из окон высившихся вдоль моря отелей. Сандра, отведя с покрытого мелкими бусинками пота лица влажную прядь, прислонилась задом к лодке, начала обмахиваться подолом платья. Потом, скосив глаза на Перелесова, развернулась, подоткнув подол, уперлась, расставив ноги, в пластмассовый борт лодки. Что оставалось делать Перелесову? Двадцать минут оказались скользкими, влажными, быстрыми и… неожиданными, как подарок, от которого нет сил отказаться, но нет и идеи, что с ним делать дальше?
В неисчерпаемые двадцать минут они даже успели искупаться в теплой, соленой, напоминающей остывший с медузами бульон воде.
В автобусе Сандра устроилась рядом с неподвижной, как изваяние, эфиопкой в пестром птичьем платье и башенном тюрбане на голове. За всю дорогу до Аммана (улетали оттуда) Сандра ни разу не посмотрела на Перелесова. Подарок растворился в море, а может, окаменел, успокоился он.
В Аммане притормозили возле круглосуточного магазина сувениров. Там Перелесов увидел новую — не широко расставившую, в синей сосудистой паутинке, как некстати припомнилось, ноги у лодки и не отрешенно-спокойную рядом с каменной эфиопкой — Сандру. Она носилась по залам, сшибая с полок серебряные чайники и сахарницы, стреляла в задержавшегося у витрины с браслетами Перелесова зовущими (куда?) и убивающими (за что?) взглядами, резко, словно хотела порвать, примеряла какие-то пыльные шали, колотила, пугая продавщицу, по витрине выложенными для осмотра перстнями и кольцами. Пятидесятилетняя баба (если Перелесов и ошибался в ее возрасте, то не критично, Сандра сообщила, что ее дочери двадцать семь лет, о внуках, правда, ничего не сказала) вела себя как растревоженная девчонка. Она пролетела мимо Перелесова, чудом не смахнув с прилавка серебряные браслеты. Хозяин едва успел броситься на них грудью.
Перелесов давно собирался расстаться с одной из своих московских подруг и, желая скрасить предстоящее расставание, решил подарить ей не самый дешевый тяжелый, с покушением на старинность, браслет. «Надеюсь, — вдруг коснулись его уха сухие губы Сандры, — она оценит. Но он не стоит двух тысяч долларов, это новодел». «Знаю, — успокаивающе обнял ее за мягкую, едва угадываемую талию Перелесов, — это прощальный подарок». «Если удачно бросит, — взвесила на руке браслет Сандра, — выбьет тебе глаз или сломает нос. Я бы била в висок…» — не договорив, выскочила на улицу, бешено крутнув вращающиеся лопасти стеклянной двери.
«Возьму два, — известил Перелесов хозяина, — но со скидкой. Эта женщина из Испании — ювелир. Она знает правильную цену. Пригласить?»
Спрятав по окончании торга футляры с браслетами в сумку, Перелесов терпел до аэропорта. А когда расходящиеся по разным терминалам участники конференции стали прощаться, оттянул Сандру в угол, вручил браслет.
«Ты идиот! — зашуршала она папиросной бумагой, высвобождая многослойно упакованное украшение с нечеткой пробой. — Сколько заплатил?»
«Не важно. — Перелесов вдруг как будто впервые увидел Сандру и удивился, какая она маленькая и широкая внизу, сколько седых прядей в ее голове. — Ничего дороже в магазине не было», — соврал он.
Теперь уже Сандра увлекла его к пустому ряду кресел, профессионально (как допрашиваемого подозреваемого) толкнула. Перелесов, мелькнув в воздухе желтыми подошвами ботинок, как копытами, растянулся на креслах. Сандра упала на него, придавив бедрами и грудью, одарила неистовым с покусом — он чуть не взвыл от боли — поцелуем.
Раздеваясь в предбаннике, Перелесов разглядел на стене среди развешанных березовых, дубовых и можжевеловых веников дощечку с портретом… Пушкина.
— Внук в школьном кружке выжигает, подарил, — пояснил Василич, — снять?
— Пусть висит, — Перелесову даже понравился заинтересованно выглядывающий из веток Пушкин. Он видел его облагороженные и явно расширенные с сияющими медными тазами и белыми гладкими лавками бани в Михайловском и Болдине. Наверное, не в одиночестве парился, с неожиданной завистью подумал Перелесов, снимая кроссовки. «Тебя, как первую любовь, — вспомнил Тютчева, — России сердце не забудет». А вот мне, самонадеянно уподобив себя России, посмотрев на шумно обнюхивающего (неужели крысы?) угол Вердена, подумал Перелесов, нечего забывать, не было у меня первой любви!
Ему стало не то чтобы грустно, но любопытно — чем различаются люди, пережившие первую любовь и проскочившие ее (вспомнилось название какого-то второстепенного литературного произведения «Станция первой любви») без остановки. Следом и вовсе неуместная мысль посетила Перелесова: будет ли чье-то сердце вспоминать его? Это было, как если бы он, стоя под дождем, загадал, что ровно через минуту выглянет солнце.
Ничье! — легко и даже с чувством некоего освобождения (от чего?) констатировал Перелесов, снимая с гвоздя дубовый (пусть он вспоминает, как шумел на ветру!) веник. Но мысленный поезд неостановимо помчался вспять, проскакивая мимолетные станции «Дениз», «Грасиела», «Сандра», другие, не столь мимолетные — с ресторанами, туристическими агентствами, залами повышенной комфортности, где он задерживался на некоторое время, пока наконец не влетел в… контейнер на набережной Москвы-реки. Он был темен и пуст, и только в темном углу белела прикрывшаяся руками сложенная девичья фигурка.
— Эля, — удивленно произнес он.
— Спрошу в баре, — отозвался с крыльца Василич, за время знакомства с Перелесовым существенно расширивший свои знания о сортах пива.
— Подожди, — вытащил из кармана куртки смартфон Перелесов. — Анна Петровна, не желаете помыться в бане? Я закончу через час, но если решите составить компанию… Конечно, шутка. Но вдруг… К вам заскочит мой помощник, объяснит, куда. — Положил смартфон на лавку, повернулся к Василичу: — Зайдешь к ней минут через двадцать, покажешь дорогу, если надумает.
13
В аэропорту Лиссабона Перелесов арендовал видавший виды «Пежо», позвонил матери, поинтересовался: «Как он?» Честно говоря, он сам не понимал, хочется ему или не хочется прощаться с господином Герхардом? Ему казалось, что все, что тот хотел ему сказать, он уже сказал, а еще больше сделал. Жизнь Перелесова, включая оставшуюся на лавандовой простыне Грасиелу с холодным интимным (паучьим) солнышком, перелет через океан в бизнес-классе, раздолбанный «Пежо», на котором он в данный момент мчался в Синтру, была отражением воли и, стало быть, жизни господина Герхарда.
Перелесов часто ощущал себя нагретым воском, глиной в старческой с пигментными пятнами леопардовой руке мужа матери. А иногда — неизвестно каким по счету пальцем на этой руке. С некоторых пор ему казалось естественным состояние: тебя мнут, но и ты мнешь.
Мнучин, пришла на память фамилия молодого финансиста, недавно читавшего в колледже лекцию о современной экономике. Капитализм, сказал он, может самоликвидироваться только вместе с миром, в котором мы живем. Единственным утешением для людей в переходный период будет мысль, что те, кто навязал им этот мир, тоже смертны и рано или поздно умрут. А что дальше? — задал Перелесов неуместный вопрос. Ничего, ответил рано облысевший потомок эмигрировавших из царской России евреев, переходный период будет длиться до тех пор, пока существует равенство в смерти, вполне возможно, что он будет длиться до самого конца человеческой цивилизации. Новая жизнь начнется, только когда это равенство удастся преодолеть. Ребенок ворочается в утробе, но неизвестно, появится ли он на свет.
Мять не перемять, недовольно всмотрелся Перелесов в летящий ему навстречу сквозь лобовое стекло обреченный, но пока еще красивый мир. Он уже много лет жил в Европе, и сны ему снились на разных — английском, немецком, даже на портаньоле — языках. Но готовый мять палец почему-то указывал на Россию, где Перелесов бывал нечасто и наездами.
Родная страна представлялась ему резервуаром бесхозной глины. Из нее предстояло смоделировать, замесить, вылепить, обжечь, расписать, выставить на продажу нечто приемлемое для затаившегося в утробе (капитализма?) нового мира. Или не в утробе, а в голове, подумал Перелесов. Мир-младенец выходил на свет божий, подобно Афине-Палладе из уха Зевса, в доспехах и полной боевой выкладке. Вот только не всем повитухам, с грустью подумал о господине Герхарде Перелесов, дано дожить до его интронизации, всплыло в памяти церковное слово.
В боковое окно «Пежо» ворвался ветер, вздыбил на голове волосы. Дальше один, проникся античным (асбестос геллос) ужасом пополам с гибельным восторгом Перелесов. Мир движется куда надо, даже если туда не надо, вспомнились слова старого гитлеровца, последнее дело — жалеть людей.
Смерть, подумал Перелесов, неотъемлемая и, возможно, главная часть жизни. Но есть ли божественный смысл в последних словах уходящих, или это случайные сполохи гаснущего сознания вроде мифического черного коридора, по которому летит навстречу белому свету душа?
Авдотьева хоронили в закрытом гробу. Если он и хотел что-то сказать перед смертью Перелесову, то его слова унесли тяжелые холодные, как намокший саван, волны Белого (!) моря.