— Раньше-то это… моложе, бойчее возил. — Василич, поплевав на окурок, смущенно отступил в сторону, как волк, приметивший лампочную гирлянду.
Верден, почуяв, что речь идет об Анне Петровне, глухо гавкнул, игриво прихватив ее за край пальто.
— Я те… — ухватил его за ошейник Василич.
— Даже не думай! — прикрикнул, давясь от нервного смеха, на присмиревшего пса, но скорее на себя Перелесов.
Ему вспомнилась летняя помывка в бане с девушкой по имени Дениз, прихваченной на слепую базу из Пскова после конференции Европейского союза городов — одной из бесчисленных организаций, единственной задачей которых было возить по миру и хорошо кормить своих мультикультурных и толерантных сотрудников.
Дениз руководила пресс-службой этого, присосавшегося к женевскому отделению ООН, союза. Веселая, с ямочками на щеках, пружинистыми светлыми косичками, не изнуряющая себя спортом и диетами, как говорится, девка в соку, Дениз точно была моложе и бойчее Анны Петровны. Полуфранцуженка-полунемка, она рассказала Перелесову, что ее прабабушка бежала после революции в Европу из России. Русская прабабушка оказалась не промах, устроилась горничной в немецкую семью, да и вышла замуж за сына хозяев, хоть и была на десять лет его старше. Ее муж — прадед Дениз — служил при Гитлере в войсках СС, после войны бежал, сменив имя, в Южную Америку, где пропал, но, вполне вероятно, сказала Дениз, его выследили и убили охотившиеся за немецкими офицерами евреи. Дениз даже показала Перелесову в смартфоне фотографию этого прадеда. С рюкзаком за плечами, в военных ботинках, в пилотке с горизонтальным нацистским орлом он задумчиво смотрел на заснеженные альпийские вершины, видимо, не понимая, почему фюрер Великой Германии не отдал приказ присоединить к тысячелетнему рейху Швейцарию.
Перелесов не стал уточнять, воевал ли этот прадед на Восточном фронте. Он вспомнил рассказ Пра про засмотревшегося на ее (до колен с начесом) нижнее белье пилота «Мессершмитта» и подумал о такой важной составляющей Божественного Промысла, как божественный же юмор в устройстве земных дел. Фюрер не оккупировал распухшую от денег и золота Швейцарию, зачем-то попер на нищий, но идеологически мотивированный Восток, где у него не было шансов. Деньги, конечно, разлагают, растворяют в потребительском ничтожестве любые идеи, но применительно к СССР это случится позже. Фюрер поспешил, хотя прекрасно знал, что человеческая жизнь на девяносто девять процентов состоит из ничтожества и (если повезет) потребления. Их иногда можно победить в пространстве, но никогда — во времени. Они всегда смеются последними.
Сегодня в Швейцарии весело катались на горных лыжах ребята, присвоившие себе то, что построили, защитили, восстановили, оставили после себя другие, не оставившие шансов фюреру, советские ребята. Хотя, нет, вспомнил про господина Герхарда Перелесов, кое-что перепало и укрывшимся от еврейской мести в русском плену немецким солдатам. Брянская фабрика расширяла производство женского нижнего белья с начесом. Мать, ставшая после смерти господина Герхарда главным ее акционером, говорила, что дела идут хорошо, посыпались заказы из Швеции, Финляндии и Канады. Тамошние мусульманки оценили приятно согревающие мягкие трусы и лифчики, невидимые под черными до пят платьями. На фабрике готовились запустить линию по пошиву зимних (с начесом) хиджабов для Норвегии.
Перед глазами Перелесова вдруг возникло грустное лицо Самого на параде в день очередной годовщины Победы у задрапированного Мавзолея, или во время шествия Бессмертного полка. Конечно, вздохнул Перелесов, ему больно обо всем этом думать, а еще и (по службе) гордиться тем, что спустя всего лишь полвека, обернулось столь странным результатом. Море, океан погибших. А по морю-океану… яхты, самые большие и дорогие в мире яхты его друзей и соратников. Перелесов давно заметил, что Самому куда больше по душе далекая Первая мировая война. Его лицо светлело, разглаживалось, когда он смотрел на скульптуры вздернувших шашки кавалеристов, бегущих в атаку пехотинцев в фуражках, фотографии ухаживающих за ранеными великих княгинь в белых одеяниях медсестер. Перелесов давно собирался, но все руки не доходили, выяснить, почему у русских, в отличие от немецких и английских пехотинцев, не было железных касок?
Самоубийственная для толерантной Европы откровенность Дениз произвела впечатление на Перелесова. Мелькнула смешная мысль, что Дениз его вербует. Но это было невозможно. Даже если их писали на камеру, видеоматериал шел в плюс Перелесову, укрепляющему связи России с Европой, успевшему громко сказать выскакивающей из трусов Дениз, что неплохо бы провести следующую конференцию Союза городов в Севастополе. Так что неизвестно было, кто кого вербует.
Они сошлись в первый же вечер, опрокинув в гостиничном номере торшер и провалив на пол кроватный матрас. Ощущение волшебной легкости не оставляло Перелесова все три дня, пока длилось мероприятие. Стоило ему только увидеть Дениз, и с души сползал наглухо, казалось, привалившийся камень, тело выходило из повиновения. Перелесов ходил широким шагом, прикрыв взгорбившуюся ширинку папкой, а если папку выхватывали помощники, оттянув сжатыми в карманах кулаками брюки, словно высматривал, кому дать в морду. Как опасный идиот, не пожал руку важному седому члену Европарламента. К счастью, выяснилось, что тот призывал усилить санкции против России и наотрез отказался посещать Крым, так что Перелесова даже похвалили в официальных СМИ.
По графику он должен был вернуться в Москву сразу после своего выступления, но зацепился за двусторонние встречи, продлил командировку. Гуляя с Дениз по угодьям Псково-Печерской лавры, Перелесов думал, что не все потеряно для Европы, если еще встречаются такие девушки, как Дениз, свободно произносящие не только запретное слово ниггер, но и высказывающие подсудное мнение, что холокост… Помнится, Перелесов, извернувшись на кровати ужом (угрем?), не дал ей договорить, запечатал уста страстным поцелуем. Он не знал, к кому попадет, если их все-таки пишут на скрытую камеру, материал. И дико сожалел, что невозможно это было сделать вторично, когда Дениз, проявив возмутительную для европейской чиновницы нетолерантность, на пленарном заседании отключила микрофон у мэра Брюгге — мусульманина-ваххабита, возмущенного высылкой из Бельгии единоверца, всего-то проходившего мимо синагоги и случайно своротившего челюсть какому-то еврею, оказавшемуся искушенным в юридическом крючкотворстве адвокатом.
Перелесов устал в Москве от жилистых, многоговорящих фитнес-подруг, заказывавших себе в ресторанах и кафе блюда, оскорбляющие тарелки, на которых их приносили. Ему было неприятно смотреть, как они хищно склевывают с этих тарелок нечто напоминающее… что угодно, но только не то, что хотелось бы съесть.
Уговорив Дениз возвращаться в Женеву через Латвию, он два дня провел с ней на слепой базе. Когда Василич, трижды предварительно постучав и многократно откашлявшись, заглянул в предбанник — не нужно ли чего, Дениз с русским бабьим визгом вышибла его из бани. А потом фонтанно бросилась с мостков в озеро. Суровый к женскому полу Василич, отследив полет, выдохнул с неутолимой мужской тоской: «Ох, огонь-девка…»
А потом она задремала, раскинув ноги на топчане в предбаннике, и влюбленно-анатомически ее изучавший Перелесов (нижние женские стати, как геометрические параметры цветочных лепестков или снежинок, никогда не повторялись) в очередной раз констатировал, что женщина изначально мощнее, жизнеспособнее мужчины. Хоботом, каким бы слоном ты себя ни считал, нельзя дотянуться до звездного неба, такая посетила Перелесова поэтическая мысль. Он сам не заметил, как смежил хмельные очи, но вдруг проснулся, заслышав царапание в дверь, нетерпеливый, переходящий в повизгивание скулеж, увидев просунувшуюся в проем лохматую голову Вердена. Прежде чем Перелесов успел, как рак, переползти задницей вперед по топчану, чтобы ударить дверь ногой (он остро предвкушал ее вразумляющую встречу с дурным собачьим лбом), Верден черным (как в сериале «Lost») дымом проник в предбанник, размашисто, с оттягом, красным, как пионерский галстук, извилистым языком, с жадным хлюпом прошелся сначала снизу-вверх, а потом сверху-вниз по приоткрывшимся недрам Дениз.
Перелесова прошиб пот — он вспомнил, что Верден совершает покусы, волком выгрызает… когда от человека, как выразился Василич, разит. От Дениз в данный момент разило (неуместное слово!) так, что у Перелесова, не рискнувшего после текилы и темного пива освежиться, как она, шампанским, кружилась на соседней лавке голова.
Замирая от ужаса, он сполз на пол, шепча: «Верден хороший, хороший песик», закрыл грудью промежность сладко застонавшей подруги, еле вытолкал упиравшегося всеми лапами косматого наглеца за дверь. Тот, однако, не уходил, недовольно сопел на крыльце. Да чем он… кроме покусов… занимался на таможне и мясокомбинате, нехорошо задумался Перелесов, спихивая дверью Вердена с крыльца.
«Это было классно, — неохотно разлепила глаза Дениз. — Не знала, что русские так умеют…»
«Мы, русские, — перевел дух Перелесов, — все умеем!»
От Дениз мысли переодевающегося в номере перед походом в баню Перелесова плавно перетекли к другим подругам. Некоторые просквозили, как бесплотные тени перед взором посетившего Аид Одиссея. Потом они начали наполняться цветом и плотью, но как-то непоследовательно и избирательно.
Пограничным (это слово сейчас определяло в жизни Перелесова практически все) явился образ Эли — смешной, похожей на цыпленка, девушки, с которой он общался в давние контейнерные времена. Из какого-то свечного, иконного полусумрака, из-под надвинутой на лоб косынки на Перелесова уставились ее не то чтобы печальные, но исполненные необъяснимой мудрости глаза. Эля, служившая, если ему не изменяла память, экспедитором на Курской птицефабрике, словно знала некую, тоже не то чтобы печальную, но неотвратимую истину. Перелесов, в принципе, тоже знал, но он и Эля смотрели на нее с разных углов, а потому видели по-разному.
Истина заключалась в том, что мир давно превратился в бройлера, то есть в обреченную, предназначенную к съедению, утратившую видовые признаки птицу, которая никогда не выберется из металлической секции. Перелесов видел в бройлере не лучшего качества генномодифицированное мясо. Эля — изуродованную гормональными экспериментами Жар-птицу, Сирина, Алконоста, освещавших некогда земное небо, дарующих надежду падшим душам. Угол зрения Перелесова пластал бройлера, как поварской нож. Эля тянула из своего тихого свечного уголка протестующие руки к ножу. Но Перелесов при всем (а его не было) желании не мог отвести нож. Он знал, что бройлер, как и John Barleycorn, must die!
Большая квартира на Кутузовском проспекте, Пра в черепашьих очках, прогуливающаяся по набережной с разжалованным министром Щелковым вместо того, чтобы вытаскивать отца из театральной студии ЗИЛа, вонючий гастроном, где мать получала завернутую в качественную коричневую бумагу вырезку по номенклатурным партийным талонам, выпивающий на кухне, обижаемый властями отец, школа с грузинским классом, бодрая биологичка, воспитывавшая внука-негритенка по имени Иван, Авдотьев-старший (план, как отыскать младшего, пока скрывался в тумане нестандартных решений), сиреневый манекен, набережная Москвы-реки с выбитыми фрагментами чугунной ограды, вытянувшиеся вдоль вытоптанного газона фуры, стелящийся над набережной синий дым от спиртовок… Ушедшая жизнь вдруг налетела… лебедем, нет, бройлером! клюнула Перелесова в темя, затуманила глаза. Бройлер, определенно, не хотел идти под нож.
Следом за сумрачно-иконной Элей, вне всякой очереди, ожила аргентинка Грасиела, с которой он всего-то провел единственную (неполную!) ночь в отеле в Буэнос-Айресе.
Натянутое белье на большой, как ледовая арена, кровати в номере сильно пахло лавандой. Грасиела оказалась нетипичной латинос. Перелесову пришлось немало потрудиться, прежде чем лед на кровати растаял. Запах лаванды поплыл вверх. Грасиела, приложив палец к губам, шепнула Перелесову, что два дня назад клиента — бизнесмена из Уругвая — ночью в номере заели… вши. Этот идиот их сфотографировал, стал звонить из номера в Лондон, в Международную гостиничную ассоциацию. Те, естественно, сразу дали обратную связь. Сначала специально обученные coledivos его избили, вытащили сим-карты из всех смартфонов, на всякий случай сфотографировали с голым подростком, дали немного денег и переселили в полулюкс. А белье во всех номерах пришлось залить лавандой. Вши ее не выносят.
У Грасиелы были аспидно-черные волосы, тонкие черты лица и интимное тату в виде солнца. Перелесову сначала показалось, что там паучок. Но не это, хотя это тоже, запомнилось Перелесову, а долгий рассказ Грасиелы о Мендосе — винной аргентинской провинции, откуда она была родом. Грасиела так гипнотически живописала ее красоты, что Перелесов, не выпуская из ладони солнечного паучка, как будто перенесся на виноградные холмы и луга долины Ла-Риоха, потерялся в ее хвойных лесах, рассекаемых снизу быстрыми речками, а сверху ступенчатыми, преобразующими солнечный свет в радужный туман водопадами. Зачем она мне это рассказывает, думал он, неужели, чтобы заполнить существующую между нами пустоту? Но это невозможно. Даже с помощью портаньола, на котором мы общаемся. Это вечная непреодолимая пустота между мужчиной и женщиной. В ней хорошо ориентируются проститутки, но она не проститутка. Она останется сражаться со вшами в Буэнос-Айресе, а я улечу в Лиссабон — прощаться с господином Герхардом.
Но пустота странным образом оказалась заполненной. Иначе он бы не вспомнил солнечного паучка на белоснежном лавандовом пляже. Каждый раз, открывая бутылку аргентинского вина, Перелесов искал на этикетке волшебное слово «Мендоса».
Засыпая ранним утром в летящем над океаном самолете, он обнаружил на рукаве рубашке медленно ползущую, изнуренную лавандой вошь. При чем здесь вошь, подумал Перелесов, что за символ? Вошь пауку не товарищ? Или я, как вошь, прыгаю через океан? А может, это… великая вошь? Он беспробудно спал до самого Лиссабона.
Когда Перелесов в накинутой на плечи куртке защитного цвета шел, сопровождаемый Василичем и порыкивающим на припозднившихся отдыхающих Верденом по вьющейся в заиндевевшей траве тропинке к бане, ему вспомнилась — опять вне всякой последовательности — женщина по имени Сандра. Хотя нет, определенная последовательность просматривалась — с Сандрой, дочерью народа басков, служившей в Интерполе, у него, как и с Грасиелой, случилась незапланированная единовременная близость — на пляже в Тель-Авиве перед самым отъездом с Международного семинара по изучению опыта арабо-израильского приграничного сотрудничества в условиях многолетнего вооруженного противостояния. Был и еще один объединяющий момент — на людях Перелесов и Сандра изъяснялись, как положено, на английском, а между собой на портаньоле.
Во время мирных передышек евреи и арабы, оказывается, ухитрялись не только сотрудничать (это участники семинара одобряли), но и заниматься разного рода противоправной (это осуждали) деятельностью, вроде хищения средств, выделяемых международными организациями на приведение в порядок разрушенной в ходе боевых действий инфраструктуры. Выглядело это так: палестинцы сообщали о разрушении водораспределительной станции (в действительности она не пострадала), соответствующие израильские структуры это подтверждали (на объекте укрывались террористы). Станция затягивалась густой сеткой (если будут фотографировать со спутников), обкладывалась по периметру строительным мусором (в нем в тех краях недостатка не наблюдалось). Уполномоченный фонд при ООН выделял на восстановление деньги, которые и распределялись между арабами, евреями и чиновниками из фонда.