София встала из-за стола, соскребла еду, к которой почти не прикоснулась, и убрала тарелку и прибор. Посмотрела на наручные часы. До возвращения на работу оставалось пятнадцать минут; этого должно было хватить.
Как она и надеялась, Буссе сидел у себя в офисе, склонившись над кипой бумаг. Освальд ввел систему, стимулирующую персонал писать рапорты, если те видят что-либо неэтичное. София сама раздавала людям пачки формуляров для рапортов. На пустых листах бумаги сверху было написано: «Донесение». Заполненный лист отправляли в отдел по этике, от которого ожидалось, что он будет разбираться с написанным. Освальд называл это «групповым давлением». Но когда София прочла несколько рапортов, ей подумалось, что это в основном нытье.
– Ты получал какие-нибудь рапорты на Катарину? – спросила она Буссе.
– Что? – Тот, казалось, с головой погряз в этой огромной куче.
– Я спросила, получал ли ты какие-нибудь рапорты на Катарину.
– Вот оно что… Это Франц интересуется?
– Какая разница? Ты можешь мне ответить?
– Вообще-то, я не знаю, – уставившись на бумаги, произнес он.
– Давай проверим, – предложила София, разделила кучу на две части и начала перелистывать рапорты. Работа была простой: имя человека, на которого подавался рапорт, следовало писать печатными буквами в самом верху листа.
В конечном счете они обнаружили три рапорта на Катарину. В одном говорилось, что она жаловалась на еду, во втором – что без спросу воспользовалась чьим-то мылом, и в третьем – что она ныла по поводу прыжка с Дьяволовой скалы.
Последний рапорт написала Эльвира. Читая его, София мысленно ее поблагодарила.
– Я так и знала! Катарина ничуть не изменилась после прыжка. Теперь она жалуется на Освальда. Посмотри. Ей самое место на «Покаянии».
Буссе, прочтя, покачал головой.
– Да, верно. Я поговорю об этом с Освальдом.
При разговоре их София не присутствовала, но он явно состоялся, поскольку двумя днями позже она увидела Катарину в красной кепке вместе с Мадлен возле хлева. Они кормили поросят – последнее пополнение поместья. Софии пришлось сдерживаться, чтобы не рассмеяться.
«Теперь можешь вместо меня пялиться на свиноматок», – подумала она, слегка устыдившись своего злорадства.
Она видела, что Катарина ее заметила, но та уклонилась от взгляда Софии и сразу уставилась в землю.
Пока я его жду, проходит целая вечность.
Вдруг вижу силуэт, двигающийся через двор. Быстрой, неровной походкой. Даже отсюда я чувствую его раздражение.
Он думает, что это ошибка, дурная шутка, обман, что угодно, только не правда. Я его потревожил, и ему хочется лишь, чтобы это уже закончилось. Получить подтверждение тому, что и так знает, – что это не я. Вернуться к тому важному, чем он там занимался.
Но он все-таки вышел.
Я сразу понимаю, что мое письмо он получил.
Он знает, кто я такой. Но не знает, что у меня в рюкзаке.
Свет от будки охранника освещает его лицо. Он сейчас выглядит старше, чем когда я видел его в последний раз. На лице морщины, глаза потухшие, как у алкаша. Загорелый, но усталый и потрепанный.
В этот момент я ничего не чувствую. Ни ненависти, ни любви. Ни презрения, ни восхищения.
Он останавливается. Смотрит на меня с расстояния. Нас разделяет железная решетка ворот. Он подходит ближе и берется за нее. Таращится на меня, будто я привидение.
– Ты же умер, – говорит он.
Его первые обращенные ко мне слова. Моего отца.
24
Все-таки присутствовало в здешней жизни нечто магическое. Все могло измениться буквально за секунду. Будто они скакали по волнам. Каждый раз, когда оказывались на вершине огромного гребня и их вот-вот должно было ударить о скалы, что-нибудь происходило. Ветер стихал, море успокаивалось. Вновь. А в последние недели в усадьбе поистине штормило. Правила Освальда быстро стали законом. Наказания раздавались непрерывно. Куча рапортов на письменном столе Буссе росла. Освальд приходил в ярость быстрее, чем когда-либо.