После первой газетной публикации Горький неоднократно правил и редактировал «Мой спутник», усиливая идейное звучание, шлифуя стиль и язык рассказа (см. варианты).
В Архиве А. М. Горького хранится следующая запись писателя о рассказе «Мой спутник», датированная 1919 годом: «[Этот рассказ был написан двадцать три года назад.] Много пережил я с той поры. И множество спутников, подобных Шакро, прошло рядом со мною по различным путям, сбивая меня иногда с моей [прямой] дороги. Я не жалуюсь на них, не осуждаю себя. Но каждый раз, когда на шею мне садился тот или иной человек, которого надо было куда-то вынести, я нес его, насколько хватало сил и охоты, нес [и] вспоминал Шакро — первого спутника моего — и повторял про себя старую думу о нем:
„Это — спутник мой. Я могу его бросить, но мне не уйти от него, ибо имя ему — легион. Это спутник всей жизни, он до гроба пойдет со мной…“» (Архив А. М. Горького, ХПГ-38-9-1).
Первые отклики на рассказ «Мой спутник», как и на большинство ранних произведений Горького, появились в печати после издания «Очерков и рассказов». Л. В. Средин в связи с выходом в свет III тома ДЧ писал автору 23 декабря 1899 г. из Ялты: «Пишите, как писали до сих пор в лучших своих вещах, и всё будет хорошо и полезно, и нужно. Но, ради Христа, не сбивайтесь на поучение <…> Из книжки очень одобрили „Спутника“ и „Дружков“, хорош и „Проходимец“…» (Архив А. М. Горького, КГ-рзн-10-22-1).
Высоко оценил «Моего спутника» А. П. Чехов в письме Горькому от 2 января 1900 г. (тоже из Ялты): «Писал ли я Вам, что мне очень понравился в Вашем третьем томе „Мой спутник“? Это такой же силы, как „В степи“. Я бы на Вашем месте из трех томов выбрал лучшие вещи, издал бы их в одном рублевом томе — и это было бы нечто в самом деле замечательное по силе и стройности» (Г и Чехов, стр. 60). И ему же в письме от 3 февраля 1900 г.: «Вам надо больше видеть, больше знать, шире знать. Воображение у Вас цепкое, ухватистое, но оно у Вас как большая печка, которой не дают достаточно дров. Это чувствуется вообще да и в отдельности в рассказах; в рассказе Вы даете две-три фигуры, но эти фигуры стоят особнячком, вне массы; видно, что фигуры сии живут в Вашем воображении, но только фигуры, масса же не схвачена. Исключаю из сего Ваши крымские вещи (например, „Мой спутник“), где кроме фигур чувствуется и человеческая масса, из которой они вышли, и воздух, и дальний план, одним словом, всё» (там же, стр. 66).
Не только самому Горькому Чехов так лестно писал о «Моем спутнике». Через несколько недель после цитированного выше письма Чехов писал М. О. Меньшикову: «Что Вы думаете о Горьком? Это очень талантливый человек. Сужу так не по „Фоме Гордееве“, а по небольшим повестям, например „В степи“, „Мой спутник“» (там же, стр. 185). Высокое мнение о «Моем спутнике» было у Чехова устойчивым. 26 февраля 1903 г. он писал А. И. Сумбатову-Южину: «Я согласен с тобой, о Горьком судить трудно, приходится разбираться в массе того, что пишется и говорится о нем. Пьесы его „На дне“ я не видел и плохо знаком с ней, но уже таких рассказов, как, например, „Мой спутник“ или „Челкаш“, для меня достаточно, чтобы считать его писателем далеко не маленьким» (Архив А. М. Горького, ПТЛ-16-40-1).
В ответ на высокую оценку рассказа Чеховым Горький писал ему 5 января 1900 г.: «…решительно не согласен с тем, что „Спутник“ — хороший рассказ. Так ли нужно было написать на эту тему!» (Г-30, т. 28, стр. 113). Еще раньше, в письме к И. Е. Репину от 23 ноября 1899 г. он с сожалением заметил, что рассказ неудачен. «Это жаль, — писал он, — хорошая тема. Большой писатель мог бы сделать из нее классическую вещь» (там же, стр. 101). Письмо это интересно еще тем, что в нем автор объясняет замысел рассказа. Говоря о «Моем спутнике», «Однажды осенью», «Дружках», он пишет: «То, что должно бы звучать во всех этих вещах, есть только чувство возмущения и обиды за человека. Я не знаю ничего лучше, сложнее, интереснее человека. Он — всё. Он создал даже бога» (там же).
Со временем Горький изменил свое отношение к «Моему спутнику», включив его в 1919 г. в книгу избранных рассказов (Грж). Глубокая оценка рассказа была дана автором в 1913 г. В письме к И. И. Лебединову Горький, резко критикуя анархо-индивидуалистические настроения адресата, отрицающего государство, общество, общественное служение, утверждал:
«В свое время эти мысли я слышал в кабаках, ночлежных домах, но я никогда не был сторонником их, они всегда были органически противны мне.
Я, как мне думается, достаточно определенно показал прелести эгоизма в очерке „Мой спутник“. В соединении с жульнической философией „Проходимца“, Луки и Маркуши в „Кожемякине“ этот эгоизм и дает то, что нас, русских, губит, — снедающую нас болезнь, которую можно назвать пассивным анархизмом» (Архив А. М. Горького, ПГ-рл-23-15).
Сущность и значение рассказа «Мой спутник» раскрыты самим Горьким также в очерке «Лев Толстой». Здесь приводится и оценка Толстого. Беседуя с Толстым в 1902 г., Горький сказал, что «любит людей активных, которые желают противиться злу жизни всеми способами, даже и насилием». На это Толстой, как вспоминал Горький, ответил: «А насилие — главное зло! <…> Вот у вас „Мой спутник“ — это не сочинено, это хорошо, потому что не выдумано» (Г-30, т. 14, стр. 295).
Толстому «Мой спутник» понравился, несмотря на то, что замысел и философское содержание произведения противоречили его воззрениям. Но когда Горький, обнажая идейный пафос рассказа, заметил: «…доколе мы будем жить в тесном окружении человекоподобных и неизбежных „спутников“ наших — всё строится нами на зыбкой почве, во враждебной среде», — Толстой, «усмехнувшись», нашел эти выводы «очень, очень опасными».
Современная Горькому буржуазная критика не смогла объективно оценить рассказ. Одним из примеров такой критики может служить статья М. О. Меньшикова «Красивый цинизм» (1900). Меньшиков хотя и признаёт рассказ «Мой спутник» интересным, не видит, однако, в его герое ничего нового по сравнению с босяками из других рассказов Горького. По утверждению критика, снова проповедуется «нравственный цинизм», «ницшеанский культ сильного человека», не признающего «новой морали», «заветов Христа». В «Моем спутнике», пишет Меньшиков, «опять выводится бессовестная натура — в лице князя Шакро». «Проведена тонкая параллель между альтруистом и эгоистом, причем первый — просвещенный и гуманный — оказывается в глупом положении работника у человека дикого и тупого, но твердо убежденного в своем праве быть барином». И далее: «Чему же, однако, научил автора этот грузинский барин? По-видимому, только тому, как глупо быть добрым, как глупо приносить жертвы ближнему. Это, видите ли, — „старая мораль“, мудрость жизни, в противоположность „новой“, записанной будто только в фолиантах, морали узкой и неглубокой. В противоположность писателям-народникам шестидесятых годов, которые искали человека в звере, г. Горький тщательно ищет зверя в человеке и, найдя его, странно как-то и грустно торжествует. Если зверь красив, силен, молод, бесстрашен — все симпатии автора на его стороне. Видимо, сам г. Горький сердцем еще привязан к морали новой, к заветам Христа, но уже готов считать их заблуждением, книжным отрицанием закона, более жестокого, но действительного…» («Книжки „Недели“», 1900, № 9, стр. 232–234).
Если в изображении Меньшикова Горький выступает защитником жестокости, учащим «только тому, как глупо быть добрым, как глупо приносить жертвы ближнему», то другой критик, напротив, объявляет писателя «апостолом любви к ближнему». Так истолковал рассказ Иван Странник (псевдоним писательницы А. М. Аничкиной). В очерке о Горьком, написанном на французском языке в Париже, она убеждает: «Другой бродяга, который, без сомнения, представляет самого Горького, в одной из повестей возвышается до самой высшей точки любви к ближнему <…> В этой странной повести он <Горький> представляется нам как бы апостолом или мучеником любви к ближнему» (. Максим Горький. Критико-биографический этюд. Перевод с французского, 1903, стр. 37–38).
По существу в таком же плане писал о «Моем спутнике» и А. Басаргин (А. И. Введенский), рецензируя III том «Очерков и рассказов» («Московские ведомости», 1900, № 117, 29 апреля).
Дореволюционная марксистская и прогрессивная критика отвергала взгляд на Горького и как на певца «зверя в человеке» и как на «мученика любви к ближнему».
В. В. Воровский писал в 1910 г.: «Если вы распределите на две серии рассказы М. Горького: с одной стороны — те, в которых преобладает гордое, дерзкое, смелое, с другой — те, где изображено доброе, мягкое, человечное, — только тогда вы получите ясное впечатление о самом авторе. В авторской психологии явно преобладают эти гуманные черты, и если их так плохо подметила читающая интеллигенция, увлекшаяся „демоничностью“ босяков, то это потому, что они слишком близки и знакомы ей, а те, другие, слишком заманчиво новы и ярки. „Зачем же мне направлять человека по другому пути, — спрашивает чабан в рассказе „Мой спутник“, — уж лучше я его по тому пошлю, которым сам иду. Может быть, еще встретимся, так уже знакомы будем. Часом, помочь друг другу придется“. — „Я был в восхищении от старого чабана и его жизненной морали“, — прибавляет от себя рассказчик, за которым чувствуется сам автор. Эта жизненная мораль гораздо роднее М. Горькому, чем та вычурная, полубутафорская, антиобщественная мораль Челкашей, которой так увлекались наши доморощенные сверхчеловеки и которую пытались они навязать автору» (Воровский, стр. 259).
II
(Стр. 155)
Впервые с искажениями напечатано в «Самарской газете», 1895, №№ 98, 100, 105, 106, 107 — с 11 по 24 мая.
В Архиве А. М. Горького хранится машинопись произведения (ХПГ-40-5-1), а также часть гранок «Самарской газеты» (ХПГ-40-5-2), которая дала возможность исправить дефект газетного текста, повторявшийся во всех перепечатках сказки: при верстке была перепутана последовательность газетных полос, в результате чего текст искажен. В настоящем издании сказка впервые печатается в исправленном виде.
Печатается по тексту газеты.
Сказка написана в 1892 г., не позднее 21 сентября, в Тифлисе (ЛЖТ1, стр. 87). «„Рыбак и фея“, — сообщал Горький И. А. Груздеву 23 марта 1927 г., — очень юношеское произведение, — 90–91 гг., полагаю. Было показано Короленко и забраковано им „за пессимистический взгляд на любовь“» (Архив ГXI, стр. 108). В основе произведения лежит фольклорный материал: песни и легенды, которые слышал Горький от старой народной певицы в валашской деревне, куда он попал, скитаясь по Бессарабии в 1891 г. По материалу сказка тесно связана с рассказом «Старуха Изергиль».
Летом 1894 г. Горький показал оба эти произведения В. Г. Короленко. Прочитав их, Короленко послал Горькому записку: «Приходите вечером поговорить» (Г и Короленко, стр. 26). Вот как Горький пересказал впоследствии этот разговор:
«— Ну-с, — начал он, взяв со стола мои рукописи и хлопая ими по колену своему, — прочитал я вашу сказку. Если бы это написала барышня, слишком много прочитавшая стихов Мюссе да еще в переводе нашей милой старушки Мысовской, — я бы сказал барышне: „Недурно, а все-таки выходите замуж!“ Но для такого свирепого верзилы, как вы, писать нежные стишки — это почти гнусно, во всяком случае преступно. Когда это вы разразились?
— Еще в Тифлисе…
— То-то! У вас тут сквозит пессимизмом. Имейте в виду: пессимистическое отношение к любви — болезнь возраста, это теория, наиболее противоречивая практике, чем все иные теории <…>
— Из этой панихиды можно напечатать только стихи, они оригинальны…» (Г-30, т. 15, стр. 36–37; см. также Г и Короленко, стр. 122).
Стихотворный отрывок «В лесу над рекой жила фея…» (стр. 162) в 1902 г. был выделен Горьким из сказки и переработан в «Легенду о Марко», выпущенную отдельным изданием в 1906 г. (ДБЗ, № 1). Перерабатывая песню, Горький существенно изменил текст и добавил последнее, широко известное четверостишие (см. в т. V настоящего издания примечания к «Легенде о Марко»).
Полностью сказку «О маленькой фее и молодом чабане» Горький никогда не перепечатывал и относился к ней довольно сурово. 29 ноября 1906 г. он писал И. П. Ладыжникову, намеревавшемуся включить произведение в один из томов собрания сочинений: «Сказку о фее прочитал — очень глупая вещь! Подождите, я, м<ожет> б<ыть>, сумею переделать ее» (Архив ГVII, стр. 149).