Вашему толчку я обязан тем, что вот уже с лишком тридцать лет честно служу русскому искусству.
Я рад случаю сказать Вам всё это на людях, — пусть знают, как хорошо отнестись к человеку человечески сердечно.
Старый друг, милый учитель мой, — крепко жму Вашу руку» (Г-30, т. 29, стр. 447).
После первой публикации «Макара Чудры» Горький неоднократно правил и редактировал рассказ, устраняя диалектизмы, добиваясь сжатости, лаконизма, заботясь о большей ясности и точности языка, освобождая текст от соединительного союза «и», а также от чрезмерного количества вводных слов, междометий и т. п. Первая авторская правка рассказа относится к 1898 году — к периоду подготовки произведений для ДЧ1. Затем рассказ редактировался автором для ДЧ2, и К (см. варианты).
Первый отклик на рассказ появился в нижегородской газете «Волгарь» (1893, № 254, 26 октября). Одновременно это — первый из известных нам отзывов в печати о писателе Максиме Горьком, представлявший собой примечание редакции к перепечатке рассказа «Макар Чудра». «Автор этого рассказа, — сообщалось в редакционном примечании, — еще начинающий писатель, но, судя по этому рассказу и по рассказу „Емельян Пиляй“, напечатанному нынешним летом в „Русских ведомостях“, обладает своеобразным поэтическим дарованием. Данный рассказ был напечатан уже в прошлом году в провинциальной газете „Кавказ“, но мы считаем нелишним ознакомить с ним и наших читателей, с согласия автора, в виду достоинств рассказа. Прибавим, что автор обещал нам свое сотрудничество».
Перепечатка «Макара Чудры» в «Волгаре» положила начало сотрудничеству Горького в этой газете.
В тот же день, когда Горький прочел о себе первые строки в печати, он писал секретарю (в действительности фактическому редактору) «Волгаря» А. А. Дробыш-Дробышевскому:
«Примите от меня сердечное спасибо за Ваше любезное и радушное письмо и за то внимание, кое Вы уделяете мне.
Я извиняюсь перед Вами в том, что не могу лично явиться поговорить с Вами и поблагодарить Вас. Я непременно сделаю это, когда буду иметь немного более свободного времени» (Архив А. М. Горького, ПГ-рл-13-30-1).
Сохранились свидетельства о том, как был перепечатан в «Волгаре» рассказ, и о впечатлении, которое он произвел. Так, Ф. В. Смирнов в письме к своему брату И. В. Смирнову от 12 декабря 1893 г. писал: «Обо всех событиях Н. Новгорода ты можешь лучше меня узнать из „Волгаря“, который я не читаю, хотя там обещали напечатать мой рассказ (да что-то не печатают). Был там раз напечатан в конце октября рассказ „Макар Чудра“ М. Горького. Рассказ превосходный, чёрт побери! Прочти, пожалуйста, если не читал. Автор — мой здешний знакомый, молодой человек, „подающий надежды“. Не шутя — талант. Он теперь часто печатается в „Волгаре“, но всё это сравнительно с „Чудрой“ слабо» (Архив А. М. Горького, ПТЛ-15-92-1).
Драгоценным свидетельством об отношении публики к «Макару Чудре» является письмо В. Г. Короленко к брату И. Г. Короленко от 25 ноября 1893 г., в котором много говорится о Горьком и его «всем так поправившемся рассказе о цыганах». При этом Короленко сообщает, что сам он «старался немного расхолодить автора указанием на некоторую романтическую искусственность фабулы и вообще пытался внушить ему осторожность» (Г и Короленко, стр. 202).
Через пять лет о «Макаре Чудре» заговорили центральные органы прессы и известнейшие критики. Это было связано с выходом двух томов первого издания «Очерков и рассказов» (ДЧ1) в 1898 г.
Н. К. Михайловский в статьях «О г. Максиме Горьком и его героях», «Еще о г. Максиме Горьком и его героях», напечатанных в журнале «Русское богатство», критически отнесся к рассказу писателя, обвинив автора в апологии босячества. Отдавая должное таланту Горького, рассказывающего про своих героев «ужасную, истинно душу потрясающую правду, не скрывая ни одной из черт их многоразличной „порочности“», критик вместе с тем утверждает в первой из этих статей, что автор допустил фальшь, влагая «в их головы маловероятные мысли, а в их уста — маловероятные речи». «Язык его босяков, — пишет он, — до крайности нехарактерен, напоминая собою превосходный язык самого автора, только намеренно и невыдержанно испорченный, и то же можно сказать, по крайней мере отчасти, об их философии» («Русское богатство», 1898, № 9, разд. II, стр. 67). Михайловский видит уязвимость произведений Горького в том, что герои их якобы недостаточно социально детерминированы — «не столько вышвырнуты» из «общего строя жизни» «какими-нибудь внешними, объективными условиями, сколько сами ушли из него, добровольно, побуждаемые жаждою свободы, наилучше для них удовлетворяемою бродячей жизнью» (там же, стр. 68). Упрекает он автора и в том, что тот, произвольно считая своих героев-босяков классом, якобы не показал «те новые условия, которыми они действительно порождены, не связал судьбу своих героев с условиями, где «гранит, железо, мостовая, люди — всё дышит мощными звуками бешено страстного гимна Меркурию» (там же, стр. 73). На этом основании Михайловский отказывает героям Горького в «новизне», считая новой лишь психологию горьковских героев — их крайний индивидуализм.
Эти мысли Михайловский развивал и во второй из названных статей. Наряду с реалистическими рассказами, здесь рассматриваются сказки, легенды, аллегории. В представлении критика, герои «Песни о Соколе», «Макара Чудры», «Старухи Изергиль», «О Чиже, который лгал, и о Дятле — любителе истины» — те же босяки; единственное их отличие от заправских босяков состоит в том, что они «совершенно чужды другой стороны реальной босяцкой жизни, — мира тюрем, кабаков и домов терпимости» («Русское богатство», 1898, № 10, разд. II, стр. 76). «Лойко Зобар, Радда, Сокол, Чиж, Данко, Ларра, — заключает Михайловский, — вот вся портретная галерея идеальных, очищенных от грязи босяков г. Горького. Что это именно они, — преобразованные Челкаши, Мальвы, Кувалды, Косяки и проч., — в этом едва ли кто-нибудь усомнится. Мы видим в них ту же „жадность жить“; то же стремление к ничем не ограниченной свободе; то же фатальное одиночество и отверженность, причем не легко установить, отверженные они или отвергнувшие; ту же высокую самооценку и желание первенствовать, покорять, находящие себе оправдание в выраженном или молчаливом признании окружающих; то же тяготение к чему-нибудь чрезвычайному, пусть даже невозможному, за чем должна последовать гибель; ту же жажду наслаждения, соединенную с готовностью как причинить страдание, так и принять его; ту же неуловимость границы между наслаждением и страданием» (там же, стр. 81).
Вместе с тем Михайловский усматривал в произведениях Горького влияние идей и учения Ницше и — правда, в зародыше — «тонкие и острые иглы декадентства», т. е. погоню за «редким и исключительным», когда «запутывают туманом и извращают вычурностью часто даже вполне известное» (там же, стр. 89).
Таким образом, смелым, сильным и гордым героям критик приписал индивидуализм; в свободолюбии, ценимом ими выше самой жизни, увидел простое «желание господствовать и покорять»; гимн свободному человеку, прозвучавший в героико-романтических произведениях раннего Горького, квалифицировал как ницшеанство, а в исключительности характеров этих гордых и смелых героев усмотрел зачатки декадентства.
Горькому были не безразличны выступления Михайловского. В частности, его очень интересовало мнение читателей и друзей об этих статьях, особенно о второй (см. Г-30, т. 28, стр. 44, письмо С. П. Дороватовскому).
В 1900 г., в связи с выходом первых томов «Рассказов» в издании товарищества «Знание», со статьей «Красивый цинизм» выступил М. О. Меньшиков. Это выступление демонстрирует глубоко враждебное отношение реакционной критики к Горькому, как идейному представителю новых революционных сил.
Так же, как «Старуха Изергиль», «Песня о Соколе», «Ошибка», «Читатель», «Хан и его сын», «О чёрте», в оценке Меньшикова «Макар Чудра» — «образец талантливой, но насквозь фальшивой работы» («Книжки „Недели“», 1900, № 9, стр. 224): «Вы чувствуете, что Макар Чудра не цыган, а человек, читавший и „Алеко“ Пушкина, „Тараса Бульбу“, и статьи г. Петра Струве и М. И. Туган-Барановского» (там же, стр. 225). Критикуя Горького, Меньшиков находит у него и ницшеанство, и цинизм, и многое другое. «С чудесной стремительностью, совсем по-русски, нижегородский беллетрист „малярного цеха“ принял евангелие базельского мудреца, и может быть, бессознательно несет его как „новое слово“. Босячество и Ницше — казалось бы — что общего. На деле оказалось всё общее. Через все четыре тома г. Горького проходит нравственное настроение цинизма, столь теперь модное, столь посильное для истеричного нашего времени». Ссылаясь на слова Макара Чудры: «Которые умнее, те берут что есть, которые поглупее — те ничего не получают», критик заключает: «Горький тщательно ищет зверя в человеке <…> Если зверь красив, силен, молод, бесстрашен — все симпатии автора на его стороне <…> „Не бойтесь греха“, — вот то громкое слово, которое несет с собою г. Горький» (там же, стр. 232, 233, 242). Заканчивая свои критические заметки, Меньшиков утверждает: «Не „безумство храбрых“ спасает мир, — его спасает мудрость кротких» (там же, № 10, стр. 242).
Горький читал статьи Меньшикова. 5 ноября 1900 г. он писал В. Ф. Боцяновскому: «Меньшиков не возбуждает особенного моего внимания к себе, но он — мой враг по сердцу (ибо кротость мудрых — не уважаю), а враги очень хорошо говорят правду» (Г-30, т. 28, стр. 139). В том же году Горький упоминал о Меньшикове в письме к А. П. Чехову: «Кстати — как прав Меньшиков, указав в своей статье на то, что я обязан популярностью — большой ее дозой — тому, что в печати появилась моя автобиография. И прав, упрекая меня в романтизме, хотя не прав, говоря, что романтизм почерпнут мной у интеллигенции. Какой у нее романтизм! Чёрт бы ее взял <…> Он — злой, этот Меньшиков. И он напрасно толстовит, не идет это к нему…» (там же, стр. 135).
Совершенно иначе было воспринято раннее творчество Горького вообще и рассказ «Макар Чудра» в частности революционными слоями русского общества того времени. Высокую оценку творчество Горького получило в выступлениях близкого к марксистам Андреевича (Е. А. Соловьева). В обширной статье о Горьком, появившейся на страницах прогрессивного журнала «Жизнь», в котором сотрудничали В. И. Ленин, Г. В. Плеханов и другие марксисты, Андреевич раскрывает характер «оригинального романтизма» Горького. «В его очерках и рассказах, — говорит он, — вы найдете вещи воистину романтические, например, „Песнь о Соколе“, „Старуха Изергиль“, „Макар Чудра“. Здесь романтическое настроение, чуждое обыденного и презирающее его, вдохновляющееся „безумством храбрых“, страстью „в сто лошадиных сил“, испепеляющей человека…» («Жизнь», 1900, № 4, стр. 331). И далее: «Романтизм романтизму рознь. Кроме романтизма немецкого, как фантастической мечтательности, романтизма французского, английского и русского, есть еще и высший романтизм, когда человек смело и гордо заявляет о праве своего внутреннего мира на безусловную духовную свободу, когда он чувствует, что ему тесно и душно среди всех условий общественности, среди лжи, лицемерия и условностей <…> Его даже очень много и в частности, и в общем настроении, сводящемся в конце концов к тому, что он поет славу „безумству храбрых“» (там же, стр. 333).
Полемизируя с предыдущими критиками, Андреевич «отделяет» Горького от его героев-босяков, якобы являвшихся рупором идей автора. Критик видит также связь горьковских персонажей с жизнью, их породившей, социальную обусловленность их появления: «Они главным образом продукт недоедания, а не пресыщения, и оттого они еще ближе ко всем алчущим и жаждущим. В них есть гнев на жизнь, презрение ко лжи и условностям обыкновенного, т. н. упроченного существования…» («Жизнь», 1900, № 6, стр. 281). Не считая босяков положительными героями Горького и не находя в его произведениях таких героев, изображенных реалистически, Андреевич подходит к пониманию того, что положительные идеалы автора выражаются им в романтической форме. Он пишет: «Не в том суть, насколько босяки Горького расходятся с действительностью или соответствуют ей, а в том, что в их образе мы еще раз можем проследить брожение человеческого духа, его мятежное восстание против условностей и искусственности человеческого существования, его обессиленный неверием порыв к той жизни, которая давала бы ему полноту удовлетворения, его борьбу с мещанскою пошлостью, несмотря на все соблазны, искусно выставляемые ею на пути искания смысла бытия» («Жизнь», 1900, № 8, стр. 228).
Истинную сущность и значение раннего творчества Горького раскрыла марксистская критика. О «необыкновенной — неслыханной для России» популярности Горького писал Н. Осокин в статье с выразительным названием «Буревестник». «На книги Горького, — отмечал он, — набрасываются массы, потому что он дорог им, только что просыпающимся к жизни, он им раскрывает глаза» («Русское обозрение», 1901, вып. 1, стр. 319). Высмеивая попытки идеологов существующего строя нейтрализовать революционный заряд произведений писателя, представить Горького «апостолом человеколюбия» вообще, Осокин заключал: «Позвольте мне выразиться точней и проще: Горький враг буржуазно-пошлого строя, воспеваемого так усердно Боборыкиным; это — вождь „бедных, русских людей, беспокойных и иных“; это — кумир России подневольной и недовольной, которая не отвыкла еще от „единения“ с природой» (там же, стр. 320).
В этом же году один из первых выдающихся русских марксистов, автор знаменитой песни «Смело, товарищи, в ногу…» Л. П. Радин (псевдоним — Л. Северов) выступил против попыток искажения творчества Горького народнически-субъективистской критикой. Анализируя объективное содержание произведений писателя, Радин раскрывает их значение для «пропаганды идей марксизма». «Марксист или не марксист г. Горький, мы всё равно признали бы его крупным художником, как признаём крупными художниками Г. И. Успенского и В. Г. Короленко, лишь бы они давали нам яркие и жизненные литературные типы. Такие типы будут всегда ценным приобретением для марксизма, как и для всякого объективного литературного направления, которое хочет видеть жизнь такою, какова она есть на самом деле, а не такою, какою она кажется через розовые очки субъективизма» («Научное обозрение» 1901, № 12, стр. 49).
Глубокий марксистский анализ ранних произведений Горького дал В. В. Воровский. В статье «О М. Горьком»[3], отметив, что герои Горького и их психология являются отражением «общественно-экономического положения современного человека», он писал: «Изучив своих героев в жизни, по непосредственному личному знакомству, г. Горький подметил печальный для нашего общества факт, что за грубой оболочкой „волчьей“ морали, или, вернее, практики жизни, в них кроются нередко такие жемчужины нравственных качеств, к которым тщетно апеллируют современные писатели и мыслители. Та сила личности, хотя бы на практике и дурно направленная, та вечная неудовлетворенность серой посредственностью, ненасытная жажда чего-то лучшего, сосущая тоска по необыденному, по „безумству храбрых“, — все эти симптомы протеста против установившегося склада общественных отношений — разве это не есть живое воплощение тех идеальных порывов, к которым тянутся лучшие силы современного общества, которых они не находят в своей среде?» (Воровский, стр. 65–66). Воровский отмечает, что хотя Горький не нашел и не изобразил в своих рассказах такой «общественной силы, которая могла бы воплотить излюбленные им нравственные качества», он сумел увидеть, как «из пор общества медленно, но неуклонно выделяются элементы со своеобразной психологией, с недовольством сущим, с тоской по будущему и с культом силы, необходимой для этого будущего», и изобразить такие личности в своих рассказах (там же, стр. 67).
Вслед за Радиным Воровский отверг тенденцию отождествления автора с его героями: «Отношение автора к босякам, как живым личностям, не оставляет ни малейшего сомнения, и нужно удивляться только беззастенчивости некоторых господ, приписывающих ему не только взгляды и мораль, но и поступки бродяг и воров», — пишет Воровский, ссылаясь при этом на протест самого Горького (там же, стр. 66)[4].
В другой своей статье (1910) Воровский отмечал, что Горький уже в раннем творчестве объективно отразил начало пролетарского движения, своими героическими романтическими образами пробуждал «те смелые, сильные, свободные чувства и мысли, которые неизбежно сопутствуют всякому революционному перевороту, без которых психологически немыслима сама революция» (там же, стр. 257–258).
«Талантливым выразителем протестующей массы» назвала Горького ленинская «Искра» в 1902 г. («Искра», 1902, № 19, 1 апреля). А. В. Луначарский оценивал раннее творчество Горького как выражение зреющей в жизни и надвигающейся революционной бури (см. Луначарский, т. 2, стр. 133).
Первый рассказ Горького долгие годы продолжает свою жизнь также в театре, на эстраде и особенно в музыке.
Сюжет «Макара Чудры» лег в основу многих музыкальных пьес. В 1910 г. к писателю обратился Я. Н. Уралов, задумавший обработать в музыке рассказы Горького. В ответ Горький, попросив прислать либретто, писал: «…может быть, я сумею быть полезным для Вас некоторыми указаниями, ибо мне уже приходилось просматривать либретто на темы своих рассказов — Изергиль, Чудра — и как либреттисты, так и музыканты нашли мои поправки весьма существенными» (Архив А. М. Горького, ПГ-рл-46-51).
[3] Эта статья была полемически заострена против работы Евг. Ляцкого «М. Горький и его рассказы», появившейся в ноябрьской книге «Вестника Европы» за 1901 г.
[4] 22 ноября 1901 г. в «С.-Петербургских ведомостях» было опубликовано «Письмо М. Горького» в редакцию газеты. Ссылаясь на вышедшую без его ведома книгу «М. Горький. Афоризмы и парадоксы», писатель протестовал против того, что составитель книги приписал ему взгляды и мнения его героев. Подобные тенденции вызывали резкие возражения у Горького и впоследствии. В 1926 г. психиатр И. Б. Галант, работая над книгой о Горьком, написал ему: «Итак, я утверждаю, что Ваш рассказ „Макар Чудра“ не есть случайное явление, а тесно связан с Вашим покушением на самоубийство в 1888 г. Вы против этого не возражаете и даже соглашаетесь (поскольку я могу судить по Вашему письму), что Макар Чудра идейно является юношей Пешковым 1888 г.» (Архив А. М. Горького, КГ-уч-4-2-6). Горький, скептически относившийся к своеобразным исследованиям Галанта, вынужден был дать ему резкую отповедь: «„Макар Чудра“ — живой человек, встреченный мною в 92 г. в Аккерманском уезде. Какое у Вас основание полагать, что он „идейно“ я?» (там же, ПГ-рл-10-3-8).