Новгород и Псков: Очерки политической истории Северо-Западной Руси XI–XIV веков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы не случайно сделали оговорку, что два источника псковского свода — это лишь минимум. Есть серьезные основания для того, чтобы предполагать использование в летописании Пскова XIV в. еще одного памятника, уже нелетописного характера, а именно Повести о Довмонте, сохраненной в текстах псковских летописей. В связи с рассматриваемой нами темой возникновения самостоятельного псковского свода нас в первую очередь должны интересовать два момента: когда была создана Повесть о Довмонте и когда она была включена в псковское летописание.

По мнению А. Энгельмана, изобилующее различными деталями в описании деятельности Довмонта «сказание в первоначальном своем составе записано было в начале XIV столетия, когда еще живы были те или другие из современников героя…»[268]. Позднее неоднократно переписанная и измененная Повесть о Довмонте была включена в псковские летописи (но когда именно — исследователь не указывает)[269].

Из наблюдений В.С. Иконникова над историей псковского летописания также можно заключить, что в виде отдельного сказания Повесть о Довмонте имелась уже в составе первого псковского свода, который датирован автором первой четвертью XIV в.[270]

Против гипотезы о раннем (вскоре после смерти Довмонта) появлении самостоятельного литературного памятника — довмонтова Жития — и его включении в псковский летописный источник выступил Н.И. Серебрянский. Он попытался обосновать собственное мнение, согласно которому «светская биография князя появилась не раньше второй половины — конца XIV в. и тогда же она была внесена в лет опись»[271].

Интересные и обоснованные текстологически наблюдения над историей взаимоотношений Повести о Довмонте и псковских летописей сделаны А.Н. Насоновым. Признавая, что первоначально довмонтово Житие представляло собой цельный литературный памятник, А.Н. Насонов пришел к выводу, что если в отношении общего протографа псковских летописей (свода 1481 г.) не ясно, где именно было помещено сказание о Довмонте, то «в своде 1464 г. житие Довмонта помещалось в начале летописи…»[272]. Иначе говоря, биография псковского князя являлась своеобразным предисловием к летописному своду XV в.

Напомним, что отнести время составления этого первоначального псковского свода к более раннему периоду А.Н. Насонову помешала убежденность в том, что в его основе лежала краткая выборка из Новгородско-Софийского свода, хотя, как показывают исследования последних десятилетий, это положение может быть опровергнуто. Г.-Ю. Грабмюллер, исходя из собственных построений о том, что первый псковский свод возник еще в 1368 г., полагает, что уже в этот свод его составитель включил текст Повести о Довмонте[273].

Многое в истории данного литературного произведения можно считать выясненным после выхода в свет монографии В.И. Охотниковой, в которой обстоятельно изучен вопрос о времени создания и истории текста летописного повествования о Довмонте. Как полагает автор, многие факты, выявленные в ходе текстологического анализа, «позволяют говорить о том, что она (Повесть о Довмонте в первоначальном виде. — А.В.) существовала во второй четверти XIV в.»[274]. При этом В.И. Охотникова отмечает, что «с работой по сбору и обработке исторического материала, развернувшейся в Пскове во второй четверти XIV в., связано и написание Повести о Довмонте»[275]. Такое замечание следует, видимо, трактовать как признание факта включения текста довмонтова Жития в ранний псковский свод, каким мог быть и грабмюллеровский свод 1368 г.

Важным моментом для датировки Повести о Довмонте принято считать время возникновения Жития Александра Невского Особой редакции, послужившего литературным образцом автору Повести о псковском князе. Использование извлечений из Жития Александра Невского при создании Повести не вызывает сомнений[276]. Ю.К. Бегунов полагает, что влияние текста Жития Повесть о Довмонте испытала не ранее 40-х гг. XV в. (следовательно, эти годы и явились временем ее создания), когда появляется основной источник Особого Жития Александра Невского — Софийская Первая летопись[277]. Однако такое мнение наталкивается на ряд серьезных текстологических затруднений. Совершенно очевидно, что разбитые по годам фрагменты Повести (вероятно, так же, как они помещаются в Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописях), наряду с другими псковскими известиями, читались уже в протографе Софийской Первой и Новгородской Четвертой, создание которого можно отнести к началу XV в.[278] Само по себе это уже предполагает более раннюю, чем середина XV в., датировку Повести о Довмонте. Литературные рецепции из Жития Александра Невского, как установила В.И. Охотникова, встречаются во всех летописных редакциях Повести и, видимо, читались еще в ее архетипе[279]. Этот древнейший протограф Повести мог послужить источником для создателей Новгородско-Софийского свода. Ю.К. Бегунов, рассматривая соотношение текстов Повести о Довмонте и Жития Александра Невского, фактически уделил внимание лишь одной стороне этого вопроса — заимствованию фрагментов Жития в текст Повести. Такой подход исследователя обусловил и датировку им Повести 40-ми гг. XV в. Изучение псковских текстов о Довмонте, контаминированных с фрагментами Особого Жития Александра Невского, в составе памятников Новгородско-Софийского цикла осталось вне поля его зрения. Между тем именно эта сторона вопроса представляется наиболее важной ввиду факта влияния Жития на все летописные редакции Повести. Трудно допустить возможность неоднократного и разновременного влияния псковской Повести о Довмонте на летописные памятники Новгородско-Софийской группы. Гораздо более правдоподобным кажется мнение ряда исследователей о существовании Повести уже в середине XIV в. По всей вероятности, именно этот первоначальный текст Повести отразился в новгородско-софийских летописях, так как чтения Новгородской Четвертой и Софийской Первой в ряде случаев не совпадают с дошедшими до нас псковскими летописными редакциями Повести. Для доказательств обратимся к самим летописным памятникам.

Текст Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей под 6774 г. и Новгородской Четвертой под 6779 г. близок к тексту Повести о Довмонте в редакции Псковских Первой и Третьей летописей, причем статья Новгородской Четвертой под 6774 г. немного сокращена[280]. Запись под 6776 г. в Новгородской Четвертой и Софийской Первой повторяет чтение Новгородской Первой летописи, но в варианте Софийской Первой окончание статьи близко к Псковским Первой и Третьей[281]. Отрывки из Повести о Довмонте в Новгородской Четвертой, помещенные под 6780 и 6807 гг., в отдельных чтениях восходят как к Псковским Первой и Третьей летописям, так и к Псковской Второй; кроме того, статья под 6807 г. несколько более информативна, нежели псковские летописи[282]. И наконец, текст Софийской Первой в части за 6779, 6780 и 6807 гг. соответствует почти дословно варианту Псковской Второй летописи[283].

Итак, учитывая, что записи Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописей, содержащие кусочки из Повести о Довмонте, не могут быть возведены к какой-либо одной из редакций псковских летописей и что они в некоторых случаях содержат лишние чтения по сравнению с Псковскими Первой, Второй и Третьей летописями, мы можем сделать вывод, что, вероятнее всего, в новгородско-софийских летописях отразился не какой-то из реально дошедших до нас псковских летописных вариантов Повести, а более ранний.

Намного сложнее, нежели с Повестью о Довмонте, обстоит дело с другим источником, который мог быть включен в летописный свод Пскова середины XIV в. — хронографическим введением, содержащимся в начальной части списков Псковских Первой и Третьей летописей. С полной уверенностью определить время его использования в псковском летописании вряд ли возможно, так как достаточно аргументированных доказательств для этого не обнаруживаем. Видимо, это обстоятельство повлияло на то, что практически никто из исследователей летописного дела во Пскове не обращался к вопросу о времени привлечения хронографического материала в псковском летописании.

Прежде всего отметим один важный момент: хронографическое введение к Псковским Первой и Третьей летописям не может быть возведено к какому-либо из известных на Руси хронографов. Тем не менее обнаруживаются текстовые аналогии между Псковскими Первой и Третьей летописями и тверским летописанием, отраженном в Рогожском летописце и Тверском сборнике. Данные параллели сравнительно недавно были рассмотрены Г.-Ю. Грабмюллером. Немецкий ученый пришел к выводу, что псковский и тверской летописные источники отразили неизвестное хронографическое сочинение, причем независимо друг от друга[284].

На самом деле Псковские Первая и Третья летописи и Тверской сборник практически дословно совпадают в кратких описаниях сюжетов из библейской, византийской и древнерусской историй: о сотворении мира от Адама до рождества Христа, о пророках, от воскресения Иисуса до первого собора, о смерти императора Константина, от первого до седьмого собора, от седьмого собора до перевода богослужебных книг на славянский язык, а также в расчете лет «купно» от Адама до Ярослава, от Олега до крещения Руси[285]. В то же время в Тверском сборнике более подробно рассказывается о рождении и жизни Христа, об обстоятельствах проведения церковных соборов[286]. В Псковских же Первой и Третьей летописях опущены повествования об Антонии, Цезаре и Клеопатре, о римских и византийских императорах. Кроме того, ряд хронологических выкладок в текстах псковских летописей и Тверском сборнике не соответствует друг другу. Помимо прочего, если в Псковских Первой и Третьей летописях после расчета лет «до крещения Рускои земли» начинаются летописные статьи, то в Тверском сборнике находим перечень русских князей от Ярослава до Василия III Ивановича с указанием времени их правления, «ино родословие техъ же князеи» от Игоря до сыновей Василия III, список киевских князей, доведенный до Ростислава Мстиславича, новгородских князей — до Мстислава Изяславича и, наконец, под заголовком «Сице славятся Русьстии князи» перечисление от Рюрика до сыновей Василия III[287]. Всего этого не обнаруживаем в псковских летописях. В их тексте находим хронологическую сеть в виде от> дельных кусочков под 6497, 6732, 6738, 6747 (6748 — в Псковской Третьей), 6749 гг. от Адама до 6776 г.[288]

Итак, состав хронографического материала в Псковских Первой и Третьей летописях и Тверском сборнике склоняет нас к выводу о его использовании в псковском и тверском летописании независимо друг от друга. Касательно истории возникновения летописного дела в Пскове нас должно интересовать, когда неизвестное нам хронографическое сочинение было привлечено в псковское летописание. На этот вопрос мы не можем ответить однозначно.

С одной стороны, кажется, что хронограф мог быть использован сравнительно поздно, в XV–XVI вв. Возможными доказательствами этого могут служить следующие факты: а) в Псковской Второй летописи хронографическое введение отсутствует, то есть в своде 1464 г. — протографическом для всех ветвей псковского летописания — его не было, следовательно, оно было привлечено позднее, в свод 1481 г., послуживший основой для Псковских Первой и Третьей летописей; б) в Тверском сборнике хронологический перечень князей доведен до сыновей Василия III, то есть до начала второй трети XVI в.; в) вероятно, в общем источнике тверских летописей — своде 1375 г. — хронографическое введение отсутствовало, так как его не находим в Рогожском летописце в том виде, в каком оно сохранено в Тверском сборнике, поскольку в Рогожском летописце хронографическое введение взято из краткой Новгородско-Софийской выборки (вряд ли при редактировании Рогожского летописца один хронографический материал был заменен на другой); по тем же причинам не содержалось хронографического введения и в протографе Тверского сборника и Рогожского летописца, испытавшем влияние митрополичьего свода начала XV в.; во второй половине XV в., когда перерабатывался текст, послуживший основой Тверского сборника[289], включение хронографической части было также сомнительным, поскольку такая переработка, видимо, затронула лишь «Предисловие летописца княжения Тферскаго благоверных князей Тферьскых»; в таком случае хронографическое введение могло появиться в Тверском сборнике только в начале второй трети XVI в.; значит, хронограф, использованный тверским сводчиком, в Твери до XVI в. был неизвестен, то есть он мог быть сравнительно позднего происхождения.

Все эти доказательства должны приниматься во внимание. Но с другой стороны, они не исключают возможности того, что хронографический материал был привлечен псковским сводчиком и в XIV в. Во-первых, сам факт того, что какой-то хронографический материал появился в Твери в XVI в., не означает, что хронограф похожего состава не был известен во Пскове в более раннее время. Во-вторых, перечень князей, доведенный в Тверском сборнике до сыновей Василия III, скорее всего, принадлежал тверскому автору, работавшему как раз около 1534 г., тем более что совпадения хронографического материала в Тверском сборнике и Псковских Первой и Третьей летописях доходили лишь до сведений о крещении Руси. В-третьих, отсутствие хронографического введения в Псковской Второй может быть объяснено тем, что в этой летописи оно было исключено, как и многие другие материалы (Псковская Вторая по сравнению с Псковскими Первой и Третьей весьма лаконична в начальной части), но содержалось в псковских сводах и 1464 г., и более раннего времени.

Таким образом, целый ряд аргументов склоняет нас к предположению о том, что хронографический материал был использован при составлении псковского свода XIV в. Такую мысль заставляет принять и еще одно обстоятельство. Хронологические выкладки, содержащиеся в Псковских Первой и Третьей летописях, безусловно, продолжали хронографическое введение и были сделаны под его влиянием. Как мы уже выяснили выше, хронологическая сеть была непосредственно связана с южнорусским летописным источником, использованным при создании псковского свода XIV в. В этом случае гипотеза о включении хронографического материала в предполагаемый нами свод 1352 г. более приемлема, нежели точка зрения о его использовании во Пскове в XV–XVI вв.

Каким же был состав и первоначальный вид древнейшего псковского летописного свода, условно называемого нами сводом 1352 г.? Полагаем, что летописный свод, составленный во Пскове около 1352 г., соединил в себе целый ряд летописных и нелетописных источников как местного, так и непсковского происхождения. Начинался свод таким литературным памятником, как Повесть о Довмонте. Именно красочное и живое жизнеописание знаменитого псковского князя, который «много бо дие пострада за домъ святыа Троица и за моужеи за псковичь стояниемъ домоу Святыа Троица», позволяющее автору свода напомнить о времени, когда зарождались величие и могущество Пскова, как нельзя кстати подходило в качестве пролога для первого самостоятельного литературно-исторического сочинения средневекового Пскова. Стремясь еще больше подчеркнуть значимость Псковской земли и ее истории, автор свода, видимо, после своеобразного житийного введения решил рассмотреть генезис и развитие самостоятельной государственности Пскова в контексте общерусской и даже всемирной истории. Для этого, как мы полагаем, вслед за Житием Довмонта был помещен текст хронографического содержания. В.С. Иконников ошибочно считал, что здесь мы имеем дело с выдержками из «Летописца вскоре» патриарха Никифора[290], хотя для такого сопоставления нет никаких текстологических параллелей. Скорее всего, в случае с псковским летописанием обнаруживается заимствование или прямое отображение какой-то малой византийской хроники-компендиума, которые имели широкое распространение не только в Византии, но и в соседних странах[291]. Данные хронографические сочинения бытовали в Древней Руси уже в XI–XII вв. и даже могли служить древнерусским книжникам в качестве образца при составлении самостоятельных выборок «сумм лет»[292]. Не являются в этом отношении исключением и псковские летописные памятники, упоминающие древние «грунографи»[293]. Произведя расчет лет «купно же от Адама до Михаила царя», автор псковского свода очень кратко, по аналогии с данной хронологической выкладкой, перечислил первых русских князей от Олега до Ярослава с указанием продолжительности их правления, после чего составил хронологическую сеть, отразившую важные, на его взгляд, события общерусской истории. Это, как отмечал В.С. Иконников, должно было «установить хронологию для начальной части летописи, местные известия которой представляют лишь отрывочный вид»[294].

Расчет лет производился псковским автором, имевшим под рукой южнорусскую летопись, следы которой в псковском летописании достаточно отчетливо прослеживаются на пространстве статей за 20–50-е гг. XIII в. Однако из нее не были взяты известия X–XII вв., так как это не входило в задачу псковского сводчика, для которого на первом плане стояла цель дать обзор истории именно Пскова, а общерусские события должны были служить как бы своеобразным фоном, что позволяло связать органически историю Псковской земли с жизнью других древнерусских земель. Такая мысль находит подтверждение в содержании псковских летописей за XIII — первую половину XIV в., где известия о событиях местного значения преобладают над сведениями о произошедшем в других регионах Древней Руси. Относительно характера собственно псковских летописных записей находим некоторые суждения у исследователей.

В.С. Иконников указывал, что составитель свода пользовался «официальными записями, представлявшими отчеты о ходе военных действий и условиях мира», а также «другими описаниями»[295]. Что представляли из себя последние, ученый не объяснял, но, судя по тому, что на промежутке 1370–1404 гг. он обнаружил «церковный источник», можно, наверное, полагать присутствие такового и в статьях более раннего времени.

Намного более сложную картину нарисовал Г.-Ю. Грабмюллер. В реконструированном им своде XIV в. автор выделяет два «пласта» — «повествовательный» и «летописный» («Erzahlschicht» и «Chronikschicht»)[296]. По мнению Г.-Ю. Грабмюллера, первый из них охватывает середину — вторую половину XIII в., на каковом пространстве псковские летописи раскрывают историю Пскова в контексте событий на всем Северо-Западе Руси, а второй соотносится со статьями за первую половину XIV в., в которых нашла отражение внутренняя, в основном городская жизнь Псковской земли, так как именно среди этих записей (особенно за 1300–1310 и 1350 гг.) сохранились сообщения о церковном и светском строительстве, деятельности посадников и церковных иерархов, пожарах, природных бедствиях и эпидемиях[297]. Общий вывод немецкого исследователя заключается в том, что в псковском своде XIV в было соединено два составленных независимо друг от друга летописных источника: один — историко-политического характера, придававший основной идеологический фон, другой — псковская региональная хроника, обращавшая внимание, главным образом, на события городского и церковно-политического развития Пскова.

Гипотеза Г.-Ю. Грабмюллера представляется несколько искусственной, тем более что «послойный анализ» («Schichtenanalyse»), используемый им для реконструкции древнейших летописных сводов Пскова, был справедливо подвергнут критике как метод текстологического исследования Я.С. Лурье[298]. Полагаем, что более обоснованно искать не «пласты» текста, а остатки летописных записей, разнообразных по своему происхождению. И здесь мы сближаемся с В.С. Иконниковым. Действительно, в псковских летописях можно обнаружить извлечения из предполагаемых источников церковного и светского происхождения, которые велись параллельно друг другу. Духовное летописание, скорее всего, надо связывать с деятельностью причта Троицкого собора, а светское, по-видимому, составлялось под руководством псковских городских властей — веча, посадника, сотских и т. д. Таким образом, автор — составитель Псковского свода 1352 г. — соединил в одном литературном памятнике две самостоятельные псковские летописи, которые условно можно назвать «церковной» и «посадничьей». Одновременно, как мы уже отмечали, сводчик привлек при работе также памятник южнорусского происхождения. При этом он не ограничился одним составлением хронологической сети на основании южнорусских известий, но и включил в состав свода отдельные статьи из него.

В данной связи возникает закономерный вопрос о происхождении использованного в псковском летописании южнорусского источника. Очевидно, прав был В.И. Ставиский, определивший его как Киевскую летопись Владимира Рюриковича 1239 г., продолженную отдельными заметками до начала 50-х гг. XIII в.[299] Однако мы не можем ее соотнести с летописным сводом митрополитов Петра Акеровича и Кирилла, созданным около 1250–1251 гг., как это делает В.И. Ставиский (в чем он во многом повторил выводы В.Т. Пашуто, который попытался реконструировать митрополичий свод Петра). Свод Петра Акеровича, согласно убедительному мнению В.Т. Пашуто, был привлечен в новгородское летописание и, в частности, отразился в Новгородской Первой летописи старшего извода[300]. Между тем нечасто встречающиеся статьи псковских и новгородских летописей, повествующие о южнорусских событиях, не обнаруживают текстологических и фактических совпадений (ср., например, известие 1224 г. о Калкской битве). По всей видимости, южнорусский источник, использованный в Новгородской Первой летописи старшего извода, и южнорусский источник, следы которого обнаруживаются в Псковских Первой и Третьей, были двумя разными летописными памятниками.

Итак, рассматриваемый нами памятник псковского летописания, созданный в середине XIV в., представлял собой не просто ведшиеся погодно записи летописного характера, но цельное историческое сочинение компилятивного типа. При его составлении автором были привлечены как псковские, так и непсковские литературные произведения. Среди них мы можем выделить летописные материалы самого Пскова, псковскую Повесть о Довмонте, неизвестный в настоящее время хронограф-компендиум и южнорусский летописный свод середины XIII в.

Столь значимый по своему содержанию памятник мог возникнуть в Пскове лишь при соответствующих исторических обстоятельствах. Полагаем, что в достаточной мере они сложились уже к середине XIV в. К этому времени Псков являлся одним из крупнейших городов не только северо-западной части Руси, но и всех бывших древнерусских земель. Ему приходилось вести постоянную борьбу с мощными и агрессивными соседями — Литвой, Ливонским орденом; сложными были отношения с Новгородской республикой. Сложившийся к тому времени уровень самосознания псковичей требовал и такого подтверждения значимости их земли, как собственное областное летописание, обосновывавшее мысль о стародавней автономии. Непосредственным толчком к составлению первого летописного свода в Пскове явился очередной псковско-новгородский конфликт, случившийся в 1348 г. Видимо, разногласия были настолько серьезными, что новгородцы, судя по сведениям Новгородской Четвертой летописи, даже попытались поставить на место псковичей, напомнив им о том, что до некоторых пор Псков находился под влиянием Новгорода. Мы далеки от того, чтобы связывать с 1348 г. подписание знаменитого Болотовского договора, имевшего место ранее (об этом будет говориться в соответствующем разделе настоящей работы). Однако вспомнить о договоре, заключенном в Болотове, заставило именно столкновение между Новгородом и Псковом, произошедшее в 1348 г. Возможно, как раз эти события и подтолкнули псковскую городскую общину к созданию собственного летописного свода, который должен был показать древность Пскова и Псковской земли, их значимость среди русских волостей, раннее обретение Псковом независимости, роль псковичей в борьбе с внешними врагами. Для завершения работы по составлению свода потребовалось несколько лет, и он был закончен вскоре после 1352 г. или в 1352 г.

Более поздняя датировка первого псковского свода, предлагаемая Г.-Ю. Грабмюллером, — 1368 г., вряд ли приемлема. Аргументация, которую приводит немецкий ученый в обоснование своей точки зрения, не совсем убедительна. Во-первых, Г.-Ю. Грабмюллер отмечает, что на 1367 г. заканчиваются записи о внутригородских событиях. Во-вторых, с этого момента политическая тенденция псковского источника якобы меняется с пролитовской на промосковскую. В-третьих, с 1368 г. вместо мартовского стиля летоисчисления начинает применяться ультрамартовский. Толчком к составлению в 1368 г. псковского летописного свода Г.Ю. Грабмюллер считает окончание в 1367 г. восстановительных строительных работ в главном патрональном храме Пскова — Троицком соборе[301]. Все эти соображения носят лишь общеисторический характер и не подкреплены серьезными текстологическими изысканиями, на что, в частности, указывал Я.С. Лурье[302]. Изменение содержания записей, их политической направленности, хронологическая путаница в статьях за 6873–6875 гг., связанная с использованием нового метода погодного счета, скорее, свидетельствуют о том, что в 1368 г. начался очередной этап в псковском летописании, но никак не о составлении свода, сопровождавшемся редакторской обработкой и сведением нескольких источников. В пользу же 1352 г. как времени создания летописного свода говорят уже приведенные выше обстоятельства и соображения, а именно: 1) последнее авторское замечание, какие мы встречаем на протяжении летописных записей за XIII–XIV вв., приходится на 1352 г.; 2) 1352 г. служит некой границей между подробными, четко датированными статьями, с одной стороны, и лаконичными, с путаницей в хронологии — с другой; 3) статьи за 40-е гг. XIV в. имеют в Псковских Первой и Третьей летописях указания времени с точностью до дня, а также индиктный счет; 4) последнее заимствование из псковского источника в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях — статья 1352 г. о море. Таким образом, особенно с учетом последнего обстоятельства, мы считаем возможным относить составление первого псковского летописного свода не к 1368 г., а ко времени около 1352 г.

Создание первого псковского летописного свода в середине XIV в., охватившего псковское летописание XIII — первой половины XIV в., могло произойти только в том случае, если Псков к этому времени имел уже богатые традиции существования местной литературной школы. О ее наличии нам позволяет судить целый ряд обстоятельств. Уже применительно к первой половине XIII в. есть основания видеть во Пскове один из книжных центров Древней Руси. В 1240 г. во время похода орденского войска на псковские земли, как сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода, в ходе пожара на псковском посаде «погореша церкы и честныя иконы и книгы и еуангелия»[303]. Обращает на себя внимание разграничение летописцем «книг» и «евангелий». Очевидно, под последними подразумевались не конкретные евангельские тексты, а богослужебная литература в целом, тогда как под книгами могли пониматься литературные памятники светской принадлежности, в том числе, вполне вероятно, и какие-то летописные записи. Во всяком случае, существование в Пскове светской письменности не подлежит сомнению. Из сохранившейся на пергаменном подлиннике рядной Якима и Тешаты, датируемой 1266–1291 гг., известна деятельность безымянного «Довмонтова писца»[304]. Этот писец, по-видимому, повсюду сопровождал псковского князя, и не исключено, что мог вести записи, рассказывающие о политической, в первую очередь военной деятельности Довмонта.

Образцы псковской богослужебной литературы, сохранившиеся в большом количестве от периода XIII–XIV вв., за это время дают, по подсчетам А.А. Покровского, не менее 19 имен писцов, оставивших свои авторские приписки на литературных памятниках[305]. Среди них такие известные личности, как Домид, чья запись на полях Апостола, датированного 1307 г., имеет текстуальные параллели с одним из мест в «Слове о полку Игореве», Андрей Микулинский и Козьма Попович, представляющие семейную преемственность в писцовом деле, Явило Полуектович, который, как и Андрей Микулинский, активно участвовал в политической жизни Пскова первой половины XIV в. Примечательно, что среди записей писцов значительное количество составляют тексты летописного характера, что лишний раз свидетельствует о распространении в Пскове XIII–XIV вв. практики отражения текущих событий в виде датированных статей.

Все вышесказанное позволяет предполагать возможность создания в Пскове в середине XIV в. собственного летописного свода. Это не выглядит невероятным, если учесть богатую литературную жизнь в Псковской земле в это и предшествующее столетие. Летописный материал дает достаточно оснований, чтобы высказать некоторые соображения и по поводу непосредственных участников составления Псковского свода 1352 г., хотя в данном случае мы вынуждены ограничиться лишь предположениями.

Из приписки писца Ярилы к псковскому Евангелию середины XIV в. узнаем, что это Евангелие принадлежало женскому Ивановскому монастырю и его жертвователем был староста этого монастыря, владычный наместник, Иаков Домашин Сумович[306]. А.А. Покровский считал, что Иаков был наместником одного из новгородских архиепископов — Василия Калики (1331–1352 гг.), Моисея (1352–1359 гг.) или Алексея (1359–1388 гг.)[307]. Скорее всего, во Псков Иаков был направлен Василием Каликой, так как именно при этом владыке он фигурирует на страницах псковской летописи. Псковская Третья летопись упоминает под 1341 и 1343 гг. о Якове Домашиниче, которого А.А. Покровский справедливо тождествил с Иаковом Домашиным Сумовичем[308]. В 1341 г. Яков Домашинич вместе с Есифом Лочковичем ездил в качестве псковского посла в Витебск к Ольгерду Гедиминовичу за помощью против немцев. Посольство оказалось удачным, так как Ольгерд, «послоушавъ псковскихъ пословъ Якова, Иосифа и, не останя некого слова, послаша во Псковъ воеводу своего князя Юргя Витовтовича», а затем и сам подошел ко Пскову с сыном Андреем, братом Кейстутом «и моужъ своихъ литовскихъ и видблянъ»[309]. В 1343 г. Яков Домашинич был одним из тех, кого из Пскова «послаша в Ызборескъ оуведывать на псковичь» после ложного донесения попа Руды о поражении псковичей и изборян на Малом Борку от ливонцев[310]. Можно полностью согласиться с А.А. Покровским, который писал о Якове Домашиниче, что «это был видный во Пскове человек, очевидно, отличавшийся своими дипломатическими способностями»[311]. Интересно, что писец Явило, списавший Евангелие по заказу Якова, также был участником политических событий во Пскове, правда, чуть более раннего времени. В Псковской Третьей летописи под 1327 г. сообщается, что в ходе конфликта между Александром Тверским и Иваном Калитой «послаша псковичи послове ко князю Ивану, Селогу посадника, а с нимъ Олуферья Мандыевича, Фомицю Дорожькиница, Яви ла Полоуектовича, Андреа попа святого Николы», которые в Опоках «правите слово псковское»[312]. Считаем, что Явило — писец Евангелия и Явило Полуектович — участник посольства в 1327 г. от Пскова к Ивану Калите — одно и то же лицо. Это тем более вероятно, что рядом с Явилой назван Андрей Микулинский, писец Шестоднева служебного (около 1312 г.), Пролога на март — август (начало XIV в.), Пролога на сентябрь — февраль (1313 г.) и Паремейника (1312–1313 гг.), что доказал В.В. Калугин[313]. Можно высказать следующее предположение: Явило Полуектович и Яков Домашинич, участвовавшие в дипломатических акциях Пскова в 1327, 1341 и 1343 гг., вполне могли являться информаторами для автора псковских летописных записей за эти годы. Более того, Явило сам мог быть автором этих летописных статей. Учитывая, что он же переписывал Евангелие по заказу Якова Домашинича, можно предполагать, что последний инициировал работу Явилы в конце 40-х гг. XIV в. Вероятно, по указанию и под непосредственным наблюдением Якова Домашинича Явило Полуектович в конце 40-х — начале 50-х гг. составлял летописные записи в Пскове и, возможно, являлся автором первого псковского свода середины XIV в.

[268] Энгельман А. Хронологические исследования в области русской и ливонской истории в XIII–XIV столетиях. СПб., 1858. С. 53.

[269] Там же. С. 53–55.

[270] Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 785–786, 818–819.

[271] Серебрянский Н.И. Древнерусские княжеские жития. Обзор редакций и тексты. М., 1915. С. 274.

[272] Насонов А.Н. Из истории псковского летописания. С. 280.

[273] Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 114–121.

[274] Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. С. 55–56, 65–67.

[275] Там же. С. 67.

[276] Мансикка В. Житие Александра Невского: Разбор редакций и тексты // ПДПиИ. СПб., 1913. Т. 180. С. 218–223; Серебрянский Н.И. Древнерусские княжеские жития. С. 269–273; Begunov Ju.K. Die Vita des Fürsten Aleksandr Nevskij in der Novgoroder Literatur des 15. Jahrhunderts // Zeitschrift für Slavistik. Berlin, 1971. Bd. 16. H. 1. S. 101; Бегунов Ю.К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели русской земли». М.; Л., 1965. С. 47–48; Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. С. 24–29, 56–62.

[277] Begunov Ju.K. Die Vita des Fürsten Aleksandr Nevskij… S. 101.

[278] См.: Бобров А.Г. Из истории летописания первой половины XV в. С. 6–8.

[279] Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. С. 47–56.

[280] ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 235–236, 241; Т. V. С. 192–193.

[281] Там же. Т. IV. Ч. 1. С. 236–238; Т. V. С. 195.

[282] Там же. Т. IV. Ч. 1. С. 241–242, 250.

[283] Там же. Т. V. С. 197, 198, 203.

[284] Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 98. — 99.

[285] Псковские летописи. Вып. 1. С. 5–8; Вып. 2. С. 70–72, ПСРЛ; Т. XV. Стлб. 1–12.

[286] ПСРЛ. Т. XV. Стлб. 3–11.

[287] Там же. Стлб. 12–16.

[288] Псковские летописи. Вып. 1. С. 9, 11, 12, 13; Вып. 2. С. 75, 78, 79, 80.

[289] См.: Насонов А.Н. Летописные памятники Тверского княжества. Опыт реконструкции тверского летописания с XIII до конца XV в. // Изв. АН СССР. VII сер. Л., 1930. № 9. С. 737–738, 771–772.

[290] Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 784.

[291] См.: Самодурова З.Г. Малые византийские хроники и их источники // Византийский временник. М., 1967. Т. XXVII. С. 153–161.

[292] Пиотровская Е.К. Византийские хроники IX в. и их отражение в памятниках славянорусской письменности («Летописец вскоре» константинопольского патриарха Никифора). Автореферат дисс… канд. ист. наук. Л., 1975. С. 14.

[293] Псковские летописи. Вып. 1. С. 14; Вып. 2. С. 88.

[294] Иконников В.С. Опыт русской историографии. Т. 2. Кн. 1. С. 786.

[295] Там же. С. 788.

[296] Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 162–163.

[297] Там же. S. 160–163.

[298] Лурье Я.С. Рецензия на книгу: Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 89–90.

[299] Ставиский В.И. О двух датах штурма Киева… С. 288–289.

[300] Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 45–57.

[301] Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 160–167.

[302] Лурье Я.С. Рецензия на книгу: Grabmüller H.-J. Die Pskover Chroniken. S. 87.

[303] ПСРЛ. Т. III. С. 77.

[304] ГВНП. М.; Л., 1949. № 331. С. 317.

[305] Покровский А.А. Древнее псковско-новгородское письменное наследие: Обозрение пергаменных рукописей Типографской и Патриаршей библиотек в связи с вопросом о времени образования этих книгохранилищ. М., 1916. С. 176–177.

[306] Столярова Л.В. Древнерусские надписи XI–XIV веков на пергаменных кодексах. М., 1998. С. 337.

[307] Покровский А.А. Древнее псковско-новгородское письменное наследие. С. 50.

[308] Там же. С. 49.

[309] Псковские летописи. Вып. 2. С. 93, 95.

[310] Там же. С. 98.

[311] Покровский А.А. Древнее псковско-новгородское письменное наследие. С. 49.

[312] Псковские летописи. Вып. 2. С. 91.

[313] Калугин В.В. Андрей Микулинский и Козьма Попович — псковские писцы XIV в. // Книжные центры Древней Руси XI–XVI вв. СПб., 1991. С. 46–61.