Новгород и Псков: Очерки политической истории Северо-Западной Руси XI–XIV веков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Столкновение с прибалтийско-финскими племенами как на населенных ими территориях, таки в пределах Псковской земли (1060 г.) — не единственное проявление военной активности северо-западных русских городов во второй половине XI — первой трети XII вв. Летописный материал свидетельствует о довольно ожесточенной борьбе Новгорода и Пскова с полоцкими князьями. В 1065 г., как явствует из Новгородской Четвертой и Псковской Второй летописей, Всеслав Полоцкий, «събравъ силы своя многыя, прииде ко Псковоу, и много тружався съ многыми замыслении и пороками шибавъ, отьиде ничто же оуспевъ»[373]. В 1066 г. (по Новгородской Первой летописи старшего извода и Псковским Первой и Третьей летописям) или в 1067 г. (по Новгородской Первой летописи младшего извода, Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописям) тот же Всеслав «възя Новъгородъ, съ женами и съ детьми» и даже «колоколы съима у Святыя Софие»[374]. Но уже в 1069 г. знаменитый полоцкий князь был разбит новгородцами на Кзене/Кземли.

Представляется, что военные конфликты второй половины 60-х гг. XI в. между Новгородом и Псковом, с одной стороны, и Полоцком, с другой, во многом были связаны с соперничеством из-за даннических территорий, коими являлись земли чуди и сосол. Для подтверждения этой мысли обратимся к событиям конца XII в. В 1180 г. «Мьстиславъ съ Новгородци поиде на Полтескъ на зятя своего Всеслава, ходилъ бо беаше дедъ его на Новгородъ и взялъ иерусалимъ церковный и сосуды слоужебныя, и погость единъ завелъ за Полтескъ»[375]. Совершенно очевидно, что мотивируя поход новгородцев в Полоцкую землю летописец решил напомнить о взятии Всеславом Полоцким в 1066/1067 гг. Новгорода и о разграблении при этом Софийского собора. В статье 1180 г. интерес представляет фраза, из которой выясняется, что Всеслав Брячиславич в конце 60-х гг. XI в. «погость единъ завелъ за Полтескъ». Погост, вероятно, входил в состав новгородских владений, так как под погостами в данном случае, как уже говорилось, следует разуметь центры податной территории. По всей видимости, после 1067 г. Полоцку отошла какая-то часть прибалтийско-финских земель, ранее зависевших от Новгорода. Обращает на себя внимание тот факт, что незадолго до триумфа Всеслава Полоцкого в 1065 г. новгородцы и псковичи покоряли сосол. Отсюда напрашивается вывод: борьба за право собирать дань с прибалтийско-финских племен — одна из главных причин войны полочан с новгородцами и псковичами. Как отмечал А.Н. Насонов, соперничество велось также и за Пусторжевскую волость и Заволочье, являвшиеся тем пространством, которое было освоено Псковом и Новгородом в отношении дани[376]. В борьбе с Полоцком новгородцы и псковичи, надо думать, выступали совместно, так как и Псков (в 1065 г.) и Новгород (в 1066/1067 гг.) подвергались нападению Всеслава Полоцкого.

Изучая взаимные отношения Новгорода и Пскова во второй половине XI–XII в., следует заметить, что, судя по немногочисленным записям в новгородских летописях, большинство из которых подверглось правке новгородского редактора в конце первой трети XII в., а также известиям из псковских источников, основное внимание летописцев было сосредоточено на военном аспекте взаимодействия двух городов-соседей. При более детальном анализе летописных статей, посвященных борьбе новгородцев и псковичей с полоцким князем Всеславом и походам Новгородско-Псковского войска в земли прибалтийско-финских племен с целью взимания с них дани в некоторой степени проясняется и внутриполитический аспект взаимоотношений Новгорода и Пскова.

После заточения Ярославом в 1036 г. Судислава и его пострижения в 1059 г. в монахи Ярославичами псковская община, лишившись собственного князя, была поставлена в положение зависимости по отношению к новгородской. Термин «пригород», применяемый рядом исследователей при определении статуса Пскова касательно Новгорода, вряд ли можно признать удачным, поскольку он не используется в самих летописных источниках применительно к Пскову[377]. Начиная с середины XI в., в связи с появлением общего врага в лиде Полоцкого города-государства и взаимных интересов в плане установления и расширения данничества на прибалтийско-финских территориях, характер новгородско-псковских отношений стал меняться в сторону создания военного союза. Конечно, в категоричной форме утверждать это мы не можем. Отрывочность известий новгородских летописей за вторую половину XI в. (отсутствие записей в ряде промежутков текста, особенно за 1079–1095 гг.) свидетельствует, как отметил еще А.А. Шахматов, о том, что «новгородское летописание в XI в. велось с перерывами»[378]. Летописание же во Пскове в XI в., скорее всего, отсутствовало, хотя А.А. Шахматов предполагал, что записи под 1060 и 1065 гг., читающиеся в Новгородской Четвертой летописи, псковского происхождения[379]. Поэтому реконструкция новгородско-псковских взаимоотношений в рассматриваемый период отчасти носит предположительный характер, так как основывается на немногочисленных сведениях, касающихся истории Пскова во второй половине XI — начале XII в., которые сохранились в Новгородской Первой младшего извода, Новгородской Четвертой, Софийской Первой, Псковской Второй и Ипатьевской летописях. Из содержания этих известий положение Новгорода и Пскова рисуется как приближенное к равноправному, хотя, конечно, не имея института княжеской власти, псковская община не могла пока претендовать в полной мере на статус, одинаковый со статусом общины новгородской. Как нам кажется, точнее всего определил суть новгородско-псковских связей на рубеже XI–XII вв. И.Я. Фроянов. Характеризуя «государственно-политическую систему в Новгородской волости», сложившуюся к началу второй трети XII в., исследователь отметил, что «Новгород, заметно продвинувшись вперед в приобретении независимости от Киева и строительстве собственной республиканской государственности, усилил политическое давление на Ладогу и Псков», но их противоборство «не дало, вероятно, решительного перевеса ни одной из конфликтующих сторон, и от стычек три крупнейшие общины Новгородской земли перешли к совместному управлению важнейшими общеволостными делами»; подобная взаимосвязь видится И.Я. Фроянову как «клонящаяся к паритету»[380]. Соглашаясь с мнением ученого, необходимо заметить, что возникновение подобных паритетных взаимоотношений между Новгородом и Псковом произошло скорее не в результате признания Новгородом неудачи своих попыток подавить стремление Пскова к большей самостоятельности, а благодаря взаимному интересу в плане противостояния Полоцку и распространения дани на чудские, саккалские земли. Совместное управление общими делами волости, отмеченное И.Я. Фрояновым, вряд ли сопровождалось слиянием территорий городских общин, как это представлялось А.Н. Насонову[381], и сущность государственной системы, возникшей в конце XI — начале XII в. на Северо-Западе Руси, можно определить во многом как конфедерацию уже сложившихся волостей, если, конечно, данный термин применим к этой эпохе.

Возраставшее на протяжении второй половины XI — первой трети XII в. значение Пскова как одного из членов конфедерации волостей, существовавшей на Северо-Западе Руси в это время, нашло отражение в немногочисленных и кратких известиях письменных источников. В 30-е гг. XII в. псковская община предпринимает попытку избавиться от последних элементов прошлой зависимости от Новгорода и занять внутри конфедерации положение, полностью равное новгородскому. Насколько это удалось псковичам, мы можем выяснить, обратившись к сведениям новгородских и псковских летописей, рассказывающих о событиях 1130-х гг. При этом воссоздаваемая на основе местных летописей картина взаимоотношений Новгорода и Пскова потребует сопоставления традиций двух летописных школ. Выявленные в результате такого сравнения разночтения помогут определить, в чем заключались различия в описании случившегося в 1132 и 1136–1137 гг. между новгородским и псковским летописанием, а значит, на основании полученных фактов мы сможем максимально приблизиться к пониманию причин, содержания и следствий тех процессов, которые происходили во взаимоотношениях Новгорода и Пскова на рубеже первой и второй третей XII в.

Сопоставление трактовки событий 30-х гг. XII в. в новгородских и псковских источниках мы предлагаем провести, с одной стороны, на примере Новгородской Первой летописи старшего извода, так как она содержит наиболее древний по сравнению с другими новгородскими летописями текст, который почти без изменений лег в основу поздних летописных сводов, а с другой — трех псковских летописей, которые в рассматриваемом случае воспроизводят во многом одинаково текст их общего протографа.

Что же можно выяснить, опираясь на известия Новгородской Первой лет описи старшего извода и псковских летописей? Насколько этот вопрос далек от окончательного своего разрешения, показывает довольно обширная историография, связанная с событиями 30-х гг. XII в.

Одним из первых решился дать им оценку еще в начале XIX в. Н.М. Карамзин. Историк, комментируя новгородские летописные записи, касающиеся новгородско-псковских взаимоотношений в рассматриваемый период времени, отмечал, что «город Псков сделался на время особенным княжением…»[382].

Младший современник Н.М. Карамзина, митрополит Евгений (Болховитинов), усматривал в действиях псковичей в 1136 г. узурпацию права призвания князей, дарованного Ярославом Мудрым новгородцам[383].

Наряду с подобными краткими замечаниями встречаем у историков прошлого столетия и пространные рассуждения по поводу значения событий 30-х гг. XII в. для дальнейшей истории Пскова. Например, С.М. Соловьев, подробно изложив канву происходившего, заключил, что в 1132 г. «псковичи и ладожане затем и приходили в Новгород, чтоб требовать себе назначения новых посадников»[384]. То есть, как это видно из последнего замечания исследователя, институт посадничества во Пскове существовал и раньше, и, по всей видимости, для С.М. Соловьева это было проявлением зависимого от Новгорода статуса Псковской земли. Недаром, заключая рассказ о событиях уже 1136–1137 гг., историк писал, что для псковичей «выгодно было… получить особого князя и освободиться таким образом от влияния старшего города»[385].

Другой видный специалист XIX столетия по истории средневековой Руси, Н.И. Костомаров, также связывал события 30-х гг. XII в. в Северо-Западе с проявлениями стремлений Пскова к политической самостоятельности. Н.И. Костомаров полагал, что в 1132 г. «псковичи вместе с ладожанами действуют с новгородцами как правные члены одного государственного тела», но уже события 1136–1137 гг. придали Пскову «вид самостоятельной удельной земли в русской федерации»[386]. В отличие от С.М. Соловьева, Н.И. Костомаров сумел увидеть не только внешние проявления борьбы Пскова за независимость, но и выявить саму суть федеративного начала в Древней Руси, которое обусловливало такое достаточно раннее возникновение особого Псковского государства.

Рядом с такими интересными высказываниями Н.И. Костомарова намного бледнее выглядят мысли И.Д. Беляева, К.Н. Бестужева-Рюмина и А.И. Никитского, согласно которым Псков являлся не субъектом, а объектом в борьбе новгородских партий, которые поддерживали того или иного князя, а Псков (в зависимости от исхода этой борьбы) принимал или нет князя, изгнанного из Новгорода, причем этот князь ни в коем случае не являлся действительно псковским в своих политических действиях[387]. В таком же ключе трактовались названными исследователями и события 11361137 гг., а значит, как писал, к примеру, А.И. Никитский, «было бы, однако, совершенно неосновательно считать подобного князя за псковского и искать в этом факте какой-либо перемены в псковском устройстве»[388].

Исследования И.Д. Беляева, К.Н. Бестужева-Рюмина, А.И. Никитского, вышедшие в свет в 60–70-е гг. XIX в., оказались до середины уже XX в. фактически последними работами, в которых некоторое внимание было уделено анализу политических отношений между Новгородом и Псковом в 1130-е гг. После них, вплоть до появления монографий М.Н. Тихомирова, А.Н. Насонова, В.В. Мавродина, И.Д. Мартысевича, историки, обращавшиеся к изучению положения Пскова в XII в., ограничивались лишь изложением содержания летописных статей 1132 и 1136–1137 гг. И только советские авторы, уже названные нами (М.Н. Тихомиров и др.), высказались по поводу характера новгородско-псковских взаимоотношений в связи с событиями 30-х гг. XII столетия. По их мнению, произошедшее с князем Всеволодом Мстиславичем в 1136–1137 гг. означало, что Псков, получив собственного князя, сделал серьезный и важный шаг к обретению самостоятельности от Новгорода[389].

Сходные мысли были высказаны Г.В. Проскуряковой и И.К. Лабутиной. Авторы очерка о древнем периоде псковской истории, являющегося составной частью коллективной монографии «Псков: Очерки истории», писали, что для псковских бояр появление своего князя в 1136 г. было важно в плане установления независимости от Новгорода, причем бояре опирались на широкую социальную поддержку — вече и духовенство[390].

В событиях 30-х гг. XII в. С.И. Колотилова усматривала борьбу не между Новгородом и Псковом, а «внутри новгородского и псковского общества», тем самым сближаясь в своих взглядах с И.Д. Беляевым, К.Н. Бестужевым-Рюминым и А.И. Никитским относительно существования новгородских партий[391]. При этом С.И. Колотилова отмечает, что псковичи не просто покорно принимают в 1132 г. посадника из Новгорода и соглашаются приютить в 1136 г. Всеволода, а очень активно, наряду с новгородцами, участвуют в политической жизни, совместно решая судьбы не только Пскова, но и Новгорода[392].

Глубокий анализ перемен, происходивших во Пскове в 30-е гг. XII в., дан у Ю.Г. Алексеева. Рассмотрев и сравнив показания новгородского и псковского летописных источников, исследователь пришел к выводу, что призвание в 1136 г. псковичами Всеволода «имеет значение важного политического акта — обособления от старшего города»[393]. Ю.Г. Алексеев, хотя и признает сохранение в последующее время связи и иерархического соотношения между Псковом и Новгородом, все же отмечает в первую очередь не просто удачу псковичей в деле укрепления своего политического положения, но тот факт, что в 1130-е гг. «псковичи выступают как организованная сила, успешно отстаивающая самостоятельность своего города»[394].

В отличие от Ю.Г. Алексеева, С.А. Афанасьев усматривает в событиях 30-х гг. XII в. лишь «стремление образовать свой суверенный город-государство», но не более того[395].

Намного ближе большинства своих предшественников в понимании сути того, что произошло в новгородско-псковских отношениях за пятилетие 1132–1137 гг., оказался В.Л. Янин. Разобрав не только летописные записи за эти годы, но и последующий источниковый материал, историк убедительно показал, что «события 1136 г. коренным образом изменили статус взаимоотношений Новгорода и Пскова»[396]. После 1137 г. «Псков не обнаруживает даже малейших признаков политической зависимости от Новгорода»[397]. Призвание же на псковское княжение Всеволода означало, что уже тогда «Псков провозгласил независимость от Новгорода»[398].

Характеристику борьбы Пскова с Новгородом за свою самостоятельность находим также у И.Я. Фроянова. Исследователь видит причину этого процесса не в удачных действиях тех или иных политических сил во Пскове, а показывает, что обретение Псковом суверенитета было обусловлено более глубокими и объективными факторами, а именно тем, что в событиях 30-х гг. XII в. «обнаруживаются симптомы дробления, разложения города-государства… что наблюдалось во всех древнерусских землях-волостях»[399]. Внутри северо-западной федерации городских общин Новгорода, Пскова и Ладоги «тяга к самостоятельности оказалась сильнее стремления к объединению», и Псков первым впоследствии добился независимого положения[400].

Приведенный обзор высказываний на первый взгляд демонстрирует разнообразие точек зрения на проблему новгородско-псковских отношений в 30-е гг. XII столетия. Между тем в историографической традиции можно усмотреть определенную тенденцию. Историки XIX в. трактовали положение Пскова как зависимое от Новгорода, ни в коей мере не изменившееся после 1136–1137 гг. Советские авторы 40–60-х гг., наоборот, признавали, что Псков в это время сделал значительный шаг на пути обретения самостоятельности. Исследования же последних лет показывают, что именно призвание князя Всеволода позволило псковской общине реализовать свои притязания на собственный суверенитет. Кто оказался прав, нам еще предстоит выяснить. Необходимо лишь отметить, что только немногие историки, обращаясь к изучению событий 1132 и 1136–1137 гг., пытались учитывать различный характер новгородского и псковского летописного материала.

Внимательное прочтение летописных статей показывает достаточно серьезное в них различие в изложении событий 30-х гг. XII в. Обратимся сначала к новгородскому источнику.

Запись в Новгородской Первой летописи старшего извода под 1132 г. — единственное свидетельство того, что во Пскове появился посадник[401]. Ни в более раннее время, ни в последующую эпоху, вплоть до XIV в., такого не случалось. Как ни странно, фактически все исследователи, основываясь на данном единичном известий, писали о том, что Псков был полностью зависим от Новгорода, что и проявлялось в практике направления из Новгорода посадника во Псков. Такое мнение стало в историографии даже хрестоматийным[402]. С ним можно было бы согласиться, если бы этому не противоречили некоторые обстоятельства, выявляемые при более детальном рассмотрении летописного текста. Мирослав в летописи никак не назван новгородским посадником во Пскове. Наоборот, смысл летописной статьи совершенно иной. Хотя вече и происходило в Новгороде, в чем отражалось его лидирующее положение на Северо-Западе, все-таки именно общеволостной состав веча, на которое «придоша» все — и новгородцы, и псковичи, и ладожане[403], «Мирославу дата посадьницяти въ Пльскове, а Рагуилове въ городе»[404]. Здесь и посадник Новгорода, и посадник Пскова абсолютно равны между собой в том плане, что они были избраны легитимно всей областью. Участие на вече и новгородцев, и псковичей, и ладожан не дает никаких оснований для того, чтобы признать Мирослава ставленником только Новгорода, иначе в противном случае Рагуила можно было бы объявить присланным из Пскова. Конечно, это выглядело бы абсурдным. Главная мысль летописного рассказа заключается в том, что новгородская, псковская и отчасти ладожская общины после изгнания из Новгорода в 1132 г. Всеволода выступают как равнозначные, равноправные составные части обширной Новгородской области. Ни о каких признаках зависимости Пскова от Новгорода нет и речи. Наоборот, в событиях 1132 г. достаточно ясно угадываются очертания возникшей в конце XI — начале XII в. государственно-политической системы, представлявшей собой конфедеративный союз волостей.

Между тем, как верно указывает И.Я. Фроянов, в северо-западном политическом объединении уже в конце 30-х гг. XII в. обнаруживается стремление к раздроблению. Псков начинает конституироваться в суверенную волость. Первым важным проявлением процесса обособления Пскова мы предлагаем считать 1132 год. Судя по отсутствию летописных известий о наличии во Пскове до 1132 г. посадников и их деятельности, можно предполагать, что если институт посадничества здесь и существовал (хотя это никак не может быть подтверждено данными источников), то он не играл какой-либо значительной роли в функционировании собственно городской общины Пскова. Видимо, псковские посадники в XI в. являлись лишь новгородскими наместниками, выразителями власти Новгорода над Псковом. В.Л. Янин, отводя выдающуюся роль институту посадничества в системе государственной организации Киевской Руси, для периода XI–XII вв. выделяет две его главные формы: первая — это посадничество старого типа, совпадающее с институтом княжения и являющее собой «механизм, работой которого обеспечивалось подчинение центральной власти многочисленных местных центров»; вторая — посадничество нового, выборного типа, появляющееся в результате борьбы местных центров за городские вольности и характеризуемое как орган республиканской государственной власти[405]. Посадничество, возникшее во Пскове в ходе событий 1132 г., мы склонны относить именно ко второй, республиканской форме управления. Изменение функций института посадничества во Пскове, произошедшее в 1132 г., стало проявлением новой по сравнению с предшествующим периодом политической обстановки. Напомним, что посадник, наряду с вечем и князем, — один из важнейших элементов, обеспечивающих нормальное функционирование механизма волостной структуры[406]. Существование веча во Пскове к началу XII в. — факт бесспорный. Посадник (подчеркиваем, не присланный из Новгорода) появляется в 1132 г. Для того чтобы заявить о своем полном суверенитете, псковской общине оставалось только одно — учредить собственный княжеский стол. Реализовать же на практике политические амбиции псковичам удалось через несколько лет после приглашения посадником Мирослава, а именно в ходе событий 1136–1137 гг.

Прежде чем обратиться непосредственно к вопросу о появлении во Пскове князя Всеволода Мстиславича, следует отметить, что политическая активность псковской общины после 1132 г. не пошла на спад. В 1134 г. вся «Новгородская область», как сообщает летописец, участвует в знаменитом походе против суздальцев, закончившимся полной победой последних в битве на Ждане горе[407]. Нет сомнений, что, говоря о «Новгородской области», летописный источник имеет в виду не только новгородцев, но и по крайней мере псковичей и ладожан[408]. Именно они, все вместе, «пришьдъше, даша посадницьство Мирославу Гюрятиницю» в Новгороде, так как уже в следующем, 1135 г., он от имени Новгорода выступает посредником в мирных переговорах между киевлянами и черниговцами[409]. Мы не знаем, был ли он заменен во Пскове кем-либо или нет — летописи об этом молчат, поэтому гадать здесь бессмысленно.

В 1136–1137 гг. псковичи — вновь участники важных политических событий, которые получили разную оценку в новгородском и псковском летописании. Новгородская Первая летопись старшего извода явно старается затушевать роль псковичей в связи с появлением во Пскове Всеволода. Сообщив о решении веча изгнать из Новгорода неугодного князя, летописец подробно описывает хоть и важные, но чисто новгородские происшествия. Вокняжение во Пскове Всеволода автор статьи под 1137 годом представляет в первую очередь как волю самого «Мьстиславиця», пусть и ненавистного новгородцам: «Въ то же лето приде князь Мьстиславиць Всеволодъ Пльскову…»[410]. Последующие за тем действия новгородской общины опять как бы заслоняют собой происходящее во Пскове. В Новгородской Первой летописи старшего извода есть лишь глухие сведения о том, что «услышано бысть се, яко Всеволодъ Пльскове съ братомь Святопълкомь»[411]. Во многом то, что Всеволод и Святополк оказались во Пскове, новгородский летописец объясняет интригами определенной части влиятельных мужей Новгорода — Юрия Жирославича, Константина, Нежаты и др. (в Новгородской Четвертой и Софийской Первой летописях среди сторонников Всеволода в Новгороде названы еще, по-видимому, Жирята «и приятели его»[412]). Неудачу похода Святослава Ольговича на Псков составитель Новгородской Первой летописи старшего извода пытается объяснить не силой псковичей, а нежеланием новгородцев проливать кровь «съ своею братьею»[413]. Тем не менее, несмотря на всю явную политическую конъюнктурность записей в новгородской летописи под 1136 и 1137 гг., их автору все-таки не удалось полностью умолчать о роли псковичей в перемене Всеволодом княжеского стола. Рассказывая о том, как «сдумаша, яко изгонити князя» из Новгорода, летописец вначале сообщает, что на вече новгородцы «призваша пльсковиче и ладожаны», тем самым признав право псковской общины на участие в решении важнейших общеобластных вопросов[414].

Столь же показательна и оговорка в описании обстоятельств появления Всеволода во Пскове: тот не просто по своей воле «приде» во Псков, но «позванъ отаи новгородьскыми и пльсковьскыми мужи»[415]. Новгородский летописец не смог умолчать и о том, что, узнав о выступлении в поход Святослава Ольговича, «не покоришася пльсковици имъ, ни выгнаша князя от себе, нъ бяхуть ся устерегли, засекли осекы все», и что после смерти Всеволода именно представители псковской общины сами «яшася… по брата его Святопълка». Однако тут же он как бы в гневе прибавляет: «и не бе мира съ ними», сравнивая псковичей, помимо всех прочих, с тогдашними заклятыми врагами новгородцев — суздальцами[416].

Если Новгородская Первая летопись старшего извода пытается представить события 1136–1137 гг. как проявление непокорности Пскова по отношению к своему покровителю — Новгороду, то в псковских летописях (с некоторыми в них различиями в степени информативности) действия псковичей преподносятся как полностью правильные — нет и намека на то, что Псков решил покончить с какой-либо зависимостью от Новгорода. Сам приезд Всеволода во Псков, согласно псковским источникам, был возможен лишь после того, как «псковичи ехавше к нему биша чоломъ, и пояша… княжити к собе»[417]. Примечательно, что все три псковские летописи (но особенно Псковская Вторая) как бы подчеркивают, что выбор пал именно на Всеволода не только потому, что он был изгнан из Новгорода (каковым фактом псковская община несомненно противопоставляла себя новгородской), но и потому, что этот князь был достоин такой чести. Летописец будто забыл о недавнем «посрамлении» Всеволода в битве с суздальцами[418]. Для него он — князь, которого провожает сам Ярополк Киевский, которого «съ честию» по пути встречает Василько Полоцкий, «забывъ заповеди ради божиа злобу отца его», которого — и это самое главное — «все множество народа сретоша… честно съ кресты, и многолетьствовавше»[419]. О военных действиях между новгородцами и псковичами в псковских летописях есть только одна краткая фраза. Но она очень важна для понимания того, что усматривали летописцы Пскова в событиях 1136–1137 гг. В Псковских Первой и Третьей летописях сказано, что псковичи «новгородцы отложишася»[420]. Под этим подразумевается прекращение прежнего второстепенного положения псковской общины по сравнению с новгородской и в то же время объявляется о начале обособленного существования Пскова в качестве суверенного города-государства.

Факт «отложения» псковичей, что очень важно, отразился не только в псковском летописании, но и в Ипатьевской летописи. В ней также говорится, что «Пльсковичи… пояша к собе Всеволода княжить, а от новгородець отложиша»[421]. В связи с этим В.А. Буров считает странным привлекать в виде аргумента Ипатьевскую летопись, созданную «на удалении нескольких тысяч километров от мест событий», из-за чего, по его мнению, «в эпоху распада Руси… события псковско-новгородских отношений были восприняты в подобном «общерусском» контексте»[422]. Между тем, как показывает И.Я. Фроянов, центробежные процессы в северо-западной межволостной организации в 30-е гг. XII в. были вообще характерны для такого социально-политического явления древнерусской жизни XI–XIII вв., как город-государство[423]. Составление же Ипатьевского свода в Юго-Западной Руси совсем не означает, что в него не могли попасть псковские известия. Еще в начале XX в. акад. А.А. Шахматов отмечал, что между Псковом и юго-западным регионом Руси в XIV–XV вв. через западнорусские земли происходил взаимный обмен рукописными литературными материалами[424]. Следовательно, возражения В.А. Бурова против использования Ипатьевской летописи в качестве исторического источника по вопросу новгородско-псковских отношений в 30-е гг. XII в. кажутся необоснованными. Полагаем, что сведения Ипатьевской летописи об «отложении» псковичей от новгородцев, наоборот, подтверждают достоверность известий псковских Первой и Третьей летописей.

Таким образом, повествование о событиях 1130-х гг. предстает перед нами в двух летописных традициях — псковской и новгородской. Признавая, что летописание и Новгорода, и Пскова отражало политические интересы двух самых значительных центров Северо-Западной Руси, нам все-таки представляется, что для реконструкции основной сути взаимоотношений Новгорода и Пскова в конце первой — начале второй трети XII в. более адекватными в описании известных событий являются относительно краткие псковские записи, нежели подробные новгородские. Новгородский летописец предвзято рассказывает о псковичах и их роли в призвании князя Всеволода, в то время как псковский источник субъективен в другом — он пытается превознести в первую очередь не значение деятельности псковской общины, а личность самого Всеволода Мстиславича. Почему же Новгородская Первая летопись старшего извода столь необъективна по отношению ко Пскову? Ответ на вопрос почему в статьях 1136 и 1137 гг. автор-новгородец сделал их тексты по сути дела антипсковскими, мы сумеем получить, если выясним, что летописные записи, в частности содержащие известия о Пскове и псковичах за первую треть XII в., подвергались редактированию, причем в связи с определенной политической обстановкой в Новгороде.

В работах А.А. Шахматова было указано на то, что записи 1136 и 1137 гг. отличаются от предыдущих наличием подробных и точных арифметических вычислений. Это позволило исследователю с полным основанием утверждать об авторстве указанных статей Кирика, доместика новгородского Антониева монастыря[425]. Тем не менее А.А. Шахматов не решился выдвинуть предположение о редактировании текста новгородской летописи в конце 30-х гг. XII в. Составление свода, соединившего в себе новгородское владычное летописание через «Повесть временных лет» в редакции, близкой Ипатьевской летописи, с Начальным сводом XI в., отнесено им к 1167 г.[426]

[373] Псковские летописи. Вып. 2. С. 18; ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 122.

[374] ПСРЛ. Т. III. С. 17, 186; Псковские летописи. Вып. 1. С. 9; Вып. 2. С. 76; ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 123; Т. V. С. 141.

[375] ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 171.

[376] Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 85–87.

[377] Необходимость отказаться от термина «пригород» по отношению к Пскову имеется не только тогда, когда под пригородом подразумевается зависимый от главного город, но и в случае, если пригородом называть «крепость-форпост», построенную старшим городом (Псков: Очерки истории. Изд. 2. Л., 1990. С. 10). Кстати, авторы Данного определения, Г.В. Проскурякова и И.К. Лабутина, сами, по всей видимости, не разобрались, чем же для Новгорода был Псков, так как в той же самой работе они утверждают, что Псков «не был создан как укрепленный сторожевой форпост старшим городом». (Там же. С. 17).

[378] Шахматов А.А. Разыскания… С. 211.

[379] Там же. С. 221–222.

[380] Фроянов И.Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995. С. 321–322.

[381] Насонов А.Н. Русская земля… С. 81–88.

[382] Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12-ти т. М., 1991. Т. II–III. С. 113.

[383] Болховитинов Е.А. История княжества Псковского. Киев, 1831. Ч. 1–4. С. 73.

[384] Соловьев С.М. Сочинения: В 18-ти кн. М., 1988. Кн. I. С. 410.

[385] Там же. С. 412.

[386] Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. СПб., 1886. Т. VII. С. 248.

[387] Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. М., 1867. Кн. 3: История города Пскова и Псковской земли. С. 31, 139, 190; Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история. СПб., 1872. Т. I. С. 364.; Никитский А. // Очерк внутренней истории Пскова. СПб., 1873. С. 89–90.

[388] Никитский А.И. Очерк внутренней истории Пскова. С. 90.

[389] Тихомиров М.Н. Древнерусские города // Учен. зап. МГУ. М., 1946. Вып. 99. С. 51; Насонов А.Н. «Русская земля»… С. 117; Мавродин В.В. Образование единого Русского государства. Л., 1951. С. 41; Мартысевич И.Д. Общественно-политический строи и право Псковской феодальной республики XIV–XV вв. Автореферат Дисс… докт. юр. наук. М., 1965. С. 16.

[390] Псков: Очерки истории. С. 11–12.

[391] Колотилова С.И. К вопросу о положении Пскова в составе Новгородской феодальной республики // История СССР. 1975. № 2. С. 151.

[392] Там же. С. 150–151.

[393] Алексеев Ю.Г. Псковская Судная грамота и ее время. Развитие феодальных отношений на Руси XIV–XV вв. Л., 1980. С. 31.

[394] Там же.

[395] Афанасьев С.А. Община и князь в Древнем Пскове в XII–XIII вв. // Вестник ЛГУ. Сер. 2. 1990. Вып. 3 (№ 16). С. 91.

[396] Янин В.Л. «Болотовский» договор о взаимоотношениях Новгорода и Пскова в XII–XIV веках // ОИ. 1992. № 6. С. 8.

[397] Там же. С. 11.

[398] Там же. С. 12.

[399] Фроянов И.Я. Древняя Русь. С. 337.

[400] Там же. С. 336–337.

[401] СРЛ. Т. III. С. 22–23.

[402] См., напр.: Беляев И.Д. Рассказы из русской истории. Кн. 3. С. 29–30, 108; Haсонов А.Н. «Русская земля»… С. 75; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988. С. 170.

[403] Такой контекст летописной записи был также подмечен С.И. Колотиловой (К вопросу о положении Пскова… С. 150–151), но, к сожалению, это наблюдение у автора не получило какого-либо логического развития и завершения.

[404] ПСРЛ. Т. III. С. 22–23.

[405] Янин В.Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 52, 54–60, 368.

[406] Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. С. 162, 168.

[407] ПСРЛ. Т. III. С. 23.

[408] Московский великокняжеский свод конца XV в., протограф которого, помимо своего основного источника — Новгородско-Софийского свода 1448 г., в части за XII–XIV вв., как установил Я.С. Лурье, использовал добавочные общерусские известия, заимствованные из митрополичьего свода 1408 г. (Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л., 1976. С. 156), разъясняет фразеологию новгородского летописца: «А тое же зимы иде Всеволодъ Мьстиславичь на Суздаль и Ростовъ с Новоградци и Пьсковичи и Ладожаны и съ всею областию Новоградскою» (ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. XXV. С. 32).

[409] ПСРЛ. Т. III. С. 23.

[410] Там же. С. 24.

[411] Там же.

[412] ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. С. 148; М., 2000. Т. VI. Вып. 1. Стлб. 224.

[413] ПСРЛ. Т. III. С. 25.

[414] Там же. С. 24.

[415] Там же.

[416] Там же. С. 25.

[417] Псковские летописи. Вып. 2. С. 19.

[418] Там же. Вып. 1. С. 9; Вып. 2. С. 19, 76.

[419] Там же. Вып. 1. С. 10; Вып. 2. С. 19, 76–77.

[420] Там же. Вып. 1 С. 10; Вып. 2. С. 76.

[421] ПСРЛ. Т. II. Стлб. 300.

[422] Буров В.А. Очерки истории и археологии средневекового Новгорода. М., 1994. С. 141.

[423] Фроянов И.Я. 1) Древняя Русь. С. 337; 2) Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 235–236.

[424] Шахматов А.А. Несколько заметок об языке псковских памятников XIV–XV вв. // ЖМНП. 1909. Новая сер. XXII. № 7, отд. 2. С. 154, 161, 166, 172–173.

[425] Шахматов А.А. Разыскания… С. 184–185.

[426] Шахматов А.А. Общерусские летописные своды XIV и XV веков // ЖМНП. 1900. Ч. CCCXXXH. № 11, отд. 2. С. 188; Шахматов А.А. Разыскания… С. 187–192, 206–207.