Я молчу: что не мужик — очевидно, а спать больше не хочу.
— Какой гроб, баб Насть? — спрашивает, смеясь, Красавец.
— Вот этот, — показывая в центр палаты, уверенно говорит баба Настя.
— А гроб стоит или летает? — спрашиваю я.
— Нет. На месте стоит.
— Нет там никакого гроба, все хорошо, — говорит Красавец и неуверенно смотрит в центр палаты и на меня.
— Нету, — говорю я, — в палате чисто.
— Что вы все врете, там Сережка и Володька лежат, на куски порезанные.
Красавец вздыхает и уходит в реанимацию. Пока его нет, Галя и медсестры продолжают наводить порядок в голове бабы Насти. Красавец возвращается и тихо говорит:
— Мест нет. Тазепам уколем.
— А не навредим? — спрашивают медсестры.
— Позвоните моим. Сыну. Я услышу, что живы, тогда просто гроб унесите, раз там чужие.
— Баб Насть, сейчас который час? — спрашивает Красавец.
— Темно, за полночь давно.
— Сын молодой?
— Да.
— Жена есть?
— Есть.
— Друг друга любят?
— Да.
— Ну и что вы хотите, чтобы я звонил молодому женатому мужчине, который любит свою жену глубокой ночью? Я не буду.
Вот тут, мне кажется, Красавцу следовало сделать мой фокус — согласиться, выйти и, вернувшись, сказать, что все хорошо, что все в ее доме спят, а завтра к ней приедут.
Но Красавец слишком молод для таких фокусов, слишком амбициозен и слишком весел, он говорит сестре дозировку тазепама.
— Гроб унесите! — требует баба Настя.
— Унесли уже! — говорю я. — Пока вы тут звонили своим. Доктор, подтвердите.
— Унесли, унесли, — кивает Красавец.
— Я звонила?
— Звонила, звонила, — говорим мы с ним хором.
Возвращается медсестра с тазепамом.
— Если что, вы нас зовите, — говорит он мне после укола.