Въехали в город, и Габати, как маленькое дитя, не давал покоя своему комбату. То увидит металлическую шапку артиллерийского дота, из которого зло смотрит жерло орудия, то колонну новеньких «катюш», то зеленую самоходную пушку, стоящую за углом…
Возле клуба вагоноремонтного завода Габати молча смотрел на разрушенный бомбой дом, на израненную осколками кирпичную стену средней школы. Дверь выбита и завалена каким-то мусором. Габати насупил брови, беззвучно шевелил губами. Видно, вспомнил про внучку в Майрамадаге, смуглянку Нифу…
Навстречу проехало несколько грузовых автомобилей, в кузовах — женщины и подростки с лопатами и кирками. Над капотом передней машины — плакат: «Смерть фашизму!» Габати помахал пилоткой, комбат приложил руку к козырьку.
«Виллис» остановился за Домом Красной Армии, рядом с городским драматическим театром. Между двумя этими зданиями натянута огромная маскировочная сеть, засыпанная хвойными ветками. Здесь скопилось десятка два машин. Возле одной из них наигрывал баян и кто-то выбивал на асфальте матросское «яблочко».
У подъезда стоял старший политрук Дорохов — в хромовых сапогах, в новом бостоновом кителе.
— Быстро вы, — весело сказал он Цаллагову. — Ты не удивился, что вызвали по рации?
— Слегка.
— Это начальник связи армии решил проверить работу новых раций. Их еще осваивают наши радисты. Деликатная штука, размером меньше телефона, а достает за двести километров.
— Этери освоила. Жаль, что ее не взяли.
— Я привел всех по списку, — ответил комиссар. — Да еще по дороге одного прихватил — Реутова.
— Ваня здесь? — обрадовался Габати. — А орден получил?
— Сам увидишь, Габати. Идемте занимать места.
Народу было много. Еще бы! Вечер встречи фронтовиков с героями тыла, с теми, кто без сна трудился на оборонительных работах вокруг Орджоникидзе, кто делал мины в цехах завода «Электроцинк» и сооружал из рельсов противотанковые ежи. Пришли сюда и завтрашние воины — делегаты от трехсот осетинских девушек, уходивших на фронт.
Горят огни, звучит радиола… Как будто и нет войны. После стольких дней окопной жизни в огне и дыму — такая благодать… Габати будто увидел волшебный сон из мирной жизни. Он смутно улавливал смысл речей. В президиуме увидел знакомые очки в тонкой оправе — председатель Совнаркома Кулов. Кубади Дмитриевич часто приезжал в колхозы, заходил к колхозникам домой, как близкий родственник, разговаривал о житейских и хозяйских делах… А теперь Кулов — член Военного Совета группы войск, заместитель председателя Владикавказского Комитета Обороны. Рядом с ним сидит генерал, член Военного Совета фронта. Габати объяснили, что это Ефимов Павел Иванович. На сцене уже вручают ордена и медали, время от времени в зале гремит овация.
— Гляди, старик! — Ваня Реутов показал в сторону трибуны. Там стоял по команде «смирно» капитан-лейтенант Цаллагов. Даже отсюда было видно, что Бета волнуется. Но вот подошли Куркович, Гармаш, Андрюша Сипягин. Позвякивал новыми шпорами старшина Налетов. Цаллагов улыбнулся, с лица исчезло напряжение — теперь он не один.
В амфитеатре послышался легкий шум. Габати оглянулся. Ибрай Картамышев неистово работал локтями, пробирался к ним.
— Вам что, особое приглашение? — запальчиво сказал он. — Быстро на сцену, кругом — через коридор библиотеки! Эх, дисциплина отсутствует…
— …Мы, триста девушек — комсомолок Северной Осетии, добровольно уходим на фронт — связистками, санинструкторами, разведчиками. Лично я и семь моих подруг окончили курсы снайперов. Смерть фашистским захватчикам!
Вот и вся речь Раи Хацаевой, улыбчивой, смуглой девушки в новенькой солдатской форме. Ее слова Габати и Ваня услышали, входя на сцену. Гремела овация, когда она получала из рук генерала снайперскую винтовку. Этого генерала друзья видели впервые. Плечистый, живой, в глазах озорной огонек. Брови черные, широкие.
Что происходило дальше, Габати плохо запомнил. Даже, кажется, не понял, почему очутился у трибуны и с какой стати заговорил про сына — Зелимхана, ушедшего на фронт, про внучку Нифу… Говорил он по-осетински, но аплодировал весь зал. Потом он сжимал в руке маленькую коробочку и направился не в зал, а почему-то остался сидеть на задней скамье президиума. Потом все спустились в бомбоубежище — широкое, светлое, просторное: генерал вручает награды остальным. Габати напрягает память — за что же ему дали эту медаль? О! Вспомнил: секрет боевого охранения, засада… Пленный с разбитым носом что-то бормочет по-русски… Путь к Моздоку, скрипучая телега, Юлтузка… Взрыв бомб… II Бета, который тащит его в укрытие…
Габати пришел в себя уже за столом. Предсовнаркома республики сидит напротив, смотрит через очки, говорит: «А ведь мы знакомы, Габати. Помнишь, ты вез меня в колхоз, когда река разлилась?»
Как же не помнить! Колхозный ездовой Габати всех своих пассажиров помнит.
Генерал садится рядом с Куловым, что-то спрашивает. Обращается к Габати:
— Значит, ты, служивый, из местных? А как же попал в армию в таком почтенном возрасте?
— По несчастью, — отвечает Тахохов.
Генерал переливчато смеется. Габати в нескольких словах объясняет им свою историю и заключает:
— Испугалась старость и отлипла от меня. — И тут же спрашивает: — Вот скажи, если ты генерал, а много ли у нас огненных птиц? И когда побьем Гитлера?
— Побьем, моряк. Трудно нам, но побить обязаны. А огненные птицы есть и еще будут.
— Приезжай, дорогой генерал, после победы ко мне в гости в Майрамадаг. К тому времени и Зелимхан вернется. Три дня пить будем, клянусь святым Георгием…
Кто-то толкал Тахохова в бок — нельзя же называть генерала на «ты» — не по уставу.