Отстранив фельдмаршала Листа от командования группой армий «Юг» и назначив на его место генерал-полковника фон Клейста, Гитлер в своей ставке ударил кулаком по столу и неистово закричал:
— Если я не получу русскую нефть, я должен буду покончить с этой войной!
А нефть-то, как ни мечется фон Клейст, не давалась в руки. Клейст рассчитывал, что возьмет Малгобек и этим чуть-чуть утешит Гитлера. Но вместо нефти он получил разрушенные и сожженные промыслы Малгобека. Восстановить промыслы тоже оказалось невозможным: наши войска дальше канала Алханчурт не отступили, и город находился под постоянным огнем советской артиллерии.
Около месяца бьются фашисты у стен Эльхотовских ворот; горит под ними земля, и сами горят они со своими танками и самоходками, гибнут тысячами в «Долине смерти», а ворота «открыть» не могут…
День прошел в напряженных атаках. Перед высотами «Окопная» и «Автоматная», занимаемыми моряками Павлова, десятки разбитых и сожженных танков, сотни и сотни вражеских трупов. Вся долина покрыта дымом и гарью раскаленного железа. С наступлением темноты задохнулась последняя, семнадцатая за день атака. А что будет ночью? Немцы едва ли отважатся выступить в темноте. А мы? Возможно, будет приказ улучшить свои позиции, если только хватит у нас сил. Противник, видимо, этого очень боится и не прекращает артиллерийский обстрел. Над долиной и хребтами продолжает бушевать лавина огня, ревет ночное небо, над головой висят «фонари» на парашютах, линию обороны часто прорезает яркий свет ракет. Но все это не останавливает наших соколиц из авиачасти Бершанской. Они барражируют над батареями, траншеями и окопами врага, «угощают» гитлеровцев своими бомбами. Фашистам не будет покоя и ночью.
А что ждет завтра эти ворота и их защитников? Это трудно угадать. Но бои будут еще жарче, чем за прошедший день. Это ясно.
Сейчас самое время повидать бронебойщиков и автоматчиков Павлова. Многие из них погибли за прошедшие сутки. А другие, живые, устали, обессилели. Пойду расскажу им про Моздокскую битву и о тех, кто сейчас в небе, — о девушках, отвечу на вопросы. Всех, конечно, волнует одно: почему до сих пор не открыт второй фронт на западе против Гитлера?.. Что ответить? Известно, что наши союзнички за морем-океаном хотят, чтобы мы, советские люди, истекали кровью, обессилели, а уж потом господа придут диктовать свои условия… Вот и весь секрет. А может быть, союзнички втайне сговариваются с фашистами и хотят, чтобы победил Гитлер? Ворон ворону глаз не выклюет! Консервы, ботиночки, которые они подбрасывают, конечно, нужны нам, а им это не в тягость, тем более что потом выкачают с нас за них золотом. Ну, допустим, нам и грузовые машины нужны. Но это же не дивизии и армии. Нечистая это игра!..
Ни в каких записках и дневниках не опишешь до конца этот единственный день битвы за Кавказ у Эльхотовских ворот, даже в роман его не уложишь. Если бы я мог сделать это, я озаглавил бы свое сочинение: «Один день войны в «Долине смерти».
Этот пасмурный день — 25 октября — начался с массированного налета почти двухсот самолетов — бомбардировщиков и истребителей. Станцию Дарг-Кох, где у нас в тылу стояли эшелоны с эвакуированными детьми и женщинами, немцы превратили за полчаса в груды развалин. Не знаю, сколько там погибло невинных людей. Горят пожелтевшие кукурузные поля. Пожары, кругом пожары, горят поля и люди, убиравшие свои хлеба…
Арджинараг — долина и примыкающие к ней горы и сопки — сегодня утром подверглась такой сильной бомбардировке и артиллерийско-минометному обстрелу, какого я еще не видел за всю войну. Взрывы фугасных бомб с корнем вырывали огромные приречные ивы и целые кусты ольхи; все это вместе с землей и камнями взлетало в небо. Огненная лавина лизала леса и сухие заросли.
Клейст решил, видимо, выжечь все живое на этой земле, чтобы прорвать нашу оборону, выйти к долине за Эльхотовскими воротами, занять Беслан и нанести удар городам Орджоникидзе и Грозному. И казалось, что живой души не останется на сопках горы Зеко и в долине Терека. Но счастье, что наши воины зарылись в землю. Помогают укрываться и густые леса, глубокие лощины и рвы на южных склонах горы Зеко: сюда пламя пожара не скоро дойдет, а снаряды и бомбы не всегда всесильны.
Танки, дыша огнем, группами по пять-шесть машин шли вдоль разбитого шоссе и железнодорожных рельсов между Тереком и обрывистой оконечностью горы Зеко, поднимались по склонам к невысоким сопкам, обугленным и изрытым бомбами и снарядами. Их было много, по подсчетам разведчиков — более двухсот. Между танками в дыму и пыли мелькала пехота. Все это напоминало стадо черных волов, перемешанное в горящем поле тысячеголовой отарой серых овец.
Прут и прут «ягуары», их сопровождает огневой вал немецкой артиллерии. Какие нужны силы, чтобы отбить этот свирепый натиск, особенно после того, как бомбы и снаряды, казалось, уже все перевернули вверх дном, подожгли леса и поля! Мало надежд теперь и на минные поля, на которых так часто и красиво подрывались вражеские машины; разрушены и другие виды оборонительных сооружений — противотанковые рвы, проволочные заграждения, дзоты, траншеи, окопы… Единственная радость, что каждый метр земли здесь заранее пристрелян нашими артиллеристами и гвардейскими минометчиками. Вот и железную дорогу исправляют. Значит, бронепоезда уцелели! Врагу не удалось погубить их. Это очень хорошо! В конце сентября — начале октября они в тяжелых сражениях здесь же, у Эльхотовских ворот, здорово помогли нашим полкам, и слава о них прогремела по всему фронту. Командует ими Кононенко — безудержной отваги и смелости офицер. И экипажи подобрались что надо — добровольцы-сибиряки, — воюют будь здоров. Бронепоезда, правда, не такие, как мы их себе представляем обычно. Наспех, грубовато отлитые брони вагонов и паровозов кажутся глыбами, вырванными из гранитной скалы…
Из-за южных скатов Зеко и еще откуда-то сбоку полетели огненные стрелы, сверкнули молниями. Белохвостые реактивные снаряды накрыли первую пятерку вражеских машин на шоссе. Другие залпы тоже легли в цель. Заговорила во всю мощь паша артиллерия, все се калибры вступили в общий хор. Наступающие танки, самоходки и пехота — все окуталось дымом разрывов. Из-за туч выскочили звезднокрылые штурмовики и, непонятно каким образом находя себе цель в этом адски-черном хаосе, били по танкам и батареям противника.
И откуда взялось у нас разом столько пушек, «катюш», «илов»! Радость охватывала душу!..
НП комбрига Павлова в эти часы размещался на высокой сопке. Я пришел сюда, чтобы видеть поле боя, не упустить подробности. Но это было невозможно: долины и склоны гор окутались густым дымом и пылью.
Вести счет вражеским потерям пока было тоже невозможно. Но по донесениям с передовой чувствовалось, что немцы слабеют и наступает момент, когда они повернут назад, на исходные позиции.
Вскоре разведчики доложили, что противник не выдержал рукопашной схватки с гвардейцами и отступает. Я знал — это на участке батальона Диордицы, там, где действовали бронепоезда. Вот и успех!..
Грохот утихал. Черный туман, застлавший долину, поднимался, дышать стало легче. Простым глазом можно было видеть на склонах и в долине на правом берегу вдоль Терека десятки подбитых и горевших танков, много трупов…
Я представил себе генерала Траугота Герра — командира наступавшей на нас танковой дивизии. Вероятно, сейчас со злости кусает себе пальцы…
Вижу: Павлов схватился за голову.
— Что случилось? Данилова убило? — встревожился я. Данилов был в самом пекле боя в первом батальоне.
— Тяжело ранен командир автоматной роты у моста. Не может руководить боем. Как на грех — все штабисты в ротах. Некем заменить!
Я знал, что немцам, наступавшим вдоль левого берега, удалось занять мост через Терек в нашем тылу, почти у Дарг-Коха. Командующий северной группой войск Закавказского фронта лично приказал отбросить врага за мост и восстановить порядок. У моста дралась рота автоматчиков.
— Я пойду! Разрешите? — И, не дожидаясь ответа, я покинул НП комбрига. Вестовой, посланный командиром, нагнал меня, когда я уже спускался к шоссе.
Но тут мы попали в полосу сильного огня. Залегли в воронке у дороги. Надо было переждать. Не успели отдышаться, как поднялись в воздух новые фонтаны желтой земли: снаряды рвались слева, справа, рядом с нами. Хорошо, что воронка оказалась довольно глубокой. Переждать! Сколько можно ждать, когда там мост!.. Командующий был прав: мост — это все. Если немцы про-рвутся в тыл через этот мост, это нам обойдется не в одну тысячу жизней. Мы с вестовым поползли вперед. Нас засыпало землей, над головой свистели осколки, уши глохли от близких взрывов. Но мы ползли, сплевывая забивавшуюся в рот землю. Попадаем в вилку вражеских, снарядов…
Произошло чудо: все-таки выскочили, прорвались. Набрели на НП комбата Диордицы. Запыленный, усталый, лицо худое, страшное, а еще пытается шутить: «К Аньке на блины! Добро пожаловать!» Когда узнал, куда я следую, засмеялся:
— Опоздал, Булычев… Ордена тебе все равно не дадут: мой Кондрашов помог твоим морякам отбить мост… А тебя, между прочим, вспоминала Анька…
— Она жива? — как-то невольно вырвалось у меня, так, что стало даже неловко.
— Жива! Ждет! — весело ответил комбат. — Спрашивала: не придет ли к нам еще тот моряк на беседу? На медпункте она, раненых перевязывает. Полбатальона из строя выбыло…