А там что-то упало.
Представила: вот выводит, кладет ему руки на шею. Он, молчаливый, взволнованный, целует в сгибе локтя. Ладонями она принимает это лицо.
И снова — будто тяжелый прыжок Лялька, что ль? Надо ее запереть. Родное, живое — неловко.
Сердце стучало неистово.
Еще раз потрогала кожу мохнатым, широким, оранжевым полотенцем, накинула на плечи халат. Вышла.
Его в кухне не было.
Легким шагом вплыла в комнату — и там его нет.
Не понимая, рванулась обратно, сшибла лезшую под ноги кошку… нигде!
Почувствовала опустошенность. Был ли он, не был ли, может, все это — бред?
На столе лежали очки — выпуклые, круглые стекла. При ней никогда ими не пользовался. А рядом — ее фотография: три на четыре. Отвратительная, какие только бывают на пропусках, фотография. Дикая мысль пришла в голову: неужели разглядывал фото? Неужели разглядел, какая она, наконец?
Показалось, что шевельнyлась портьера. Бросилась, изготовив губы в улыбке.
Ткнула — нет. Пустота.
— Я, кажется, схожу с ума, — громко сказала она. И прошла стремительно в кухню — нет, никого!
Снова в комнату. Ощущение было такое, словно он прячется, притаился, словно — игра.
— Послушайте! — громко сказала. — Но это негодная…
А подумала так: в этот год, в этот час, в эту минуту я…
И быстро присела, заглянула под стол: никого! Скрипнула шкафом: что за вздор!
— Я с ума! — крикнула.
Никого. Только со шкафа спрыгнула Лялька, зацарапала лаковый пол, убегая.
— Я сумасшедшая, — спокойно сказала, — и это весьма любопытно.
Зеркала в рост в доме не было — не любила фигуру свою. Набрала маленьких; круглых, овальных, прямоугольных. Таких было много — нравилось разглядывать себя подетально. Взяла молоток, набила гвоздей, навесила, приладила зеркальца на стену.
Получился многоэтажный дом с тысячей окон.
Сбросила на пол халат: в каждом оконце замелькала какaя-то часть обнаженного тела.
«Тарантелла!» — послышался баритон. Строгий, спокойный.
— Спасибо! — поблагодарила соседей за радиопомощь.
Музыка грянула бурная, радостная, зажигательная.
— Красиво играете! — похвалила и сделала па. Тысячи зеркалец, расчленив ее тетю, повторили его. — Постарайтесь, ребята! — Новое па.
В зеркальных окошках, разрезавших ее громоздкое, грушевидное тело, замелькали суматошные, белые облака.
Радио исправно трудилось, музыка убыстрялась.
— Красивый танец для некрасивого тела, — сообщила тем зрителям, которые наблюдали ее через зеркальные окна. И заметалась, танцуя, то поднимая непослушные, тяжелые руки, то приседая со вздохом, покачиваясь.