А у Сашеньки наступает смятение чувств. Однако, привыкшая поверять гармонию отточенной алгеброй, она немного помедлила, пытаясь понять, был ли подтекст во фразе про срыв. Да был, был несомненно! И тогда, взяв сухую лапку Ивана Петровича в большие ладони, Сашенька подносит ее к своей не тронутой губами младенца груда.
— Слышите? — она имела в виду стук собственного, верного Ивану Петровичу сердца.
— Слышу, слышу, Александра Сергеевна! — отозвался ласковый голос. Сашенька обернулась, не выпуская болезненной лапки. — А про бульон кто забыл? Кто забыл про бульончик? — напевала Екатерина Перфильевна, делая вид, будто не замечает экспроприации мужниной лапки. — Идемте же, Александра Сергеевна, скорее идемте на кухню! Нас ждет бульон! С пирожком!
— Никогда! — страстно воскликнула Сашенька, — я пришла сюда не есть и не пить!
Бульон, приготовленный вашими умелыми ручками! — ворковала Екатерина Перфильевна.
У неядовитого человека не повернется язык назвать руки Сашеньки ручками: толстые, гладкие, длинные. Не ручки, нет, но очень хорошие, очень надежные руки. Веря в них, Сашенька про себя их называла удавами, иронизируя над собой, но гордясь. А сейчас впервые ощутила сомнение: однако не может быть! Не может же в таких длинных, гладких руках скрываться порок!
Скрестив удавы свои на груди, Сашенька оглядела наглеющую вертихвостку:
— Вы, Екатерина Перфильевна, верно решили напомнить, что из-за моей будто бы имевшей место оплошности не получился бульон? тактично ли это, Екатерина Перфильевна?
— Тактично? — Екатерина Перфильевна воззрилась на мужнину лапку, угревшуюся на малознакомой груди. Лапка дернулась было, но безуспешно.
— Тактично ли в тот момент, когда Иван Петрович углубился в работу, отвлекать нас бульоном?
— Катюша, Александра Сергеевна! — воззвал доктор наук, дергал лапку свою посильнее, однако… Капкан, честное слово!
— Углубился в работу? — изумилась Екатерина Перфильевна, с любопытством наблюдая безуспешные усилия мужа против удавов. — Отвлекать вас бульоном? Но потом будет поздно!
— Поздно? — будто прозрев тайну хозяйки, Сашенька в ужасе прикрыла пальцами губы. — Что именно поздно? — Освобожденная лапка Ивана Петровича плавно, словно крыло, опустилась и быстро исчезла под одеялом. — Что вы хотите сказать этим «поздно»? Ах, остынет бульон? Нет, не то вы хотели сказать, вас выдал ваш излишне бойкий язык!
— Катенька, девочки! — вскричал обессиленный доктор.
Ракета теперь не свистела — она буравила мозг.
— Вы смирились, Екатерина Перфильевна! Как раз в то время, когда надо мобилизовать все силы… и чувства… Зная, чем грозит затемнение…
— Не надо сдвигать точку срыва, Александра Сергеевна! — быстро перебила хозяйка, глазами указывал на Ивана Петровича.
Бедный больной! Услышав вполне репрезентативную интерпретацию «поздно», услышав зловещее «затемнение», бедный доктор затих. Бедный Иван Петрович! Все свои силы он прилагал к изучению движения мухи, кружащей под абажуром. А уши его от избытка внимания шевелились.
И Сашенька уловила волну, изошедшую от учителя:
— Согласна, не надо! — и поднялась во весь свой могучий рост. — Однако не надо другое! Не надо бояться, Екатерина Перфильевна! Бояться сдвигать точку срыва! Больной должен знать полную правду, континуум правды, если хотите точнее… чтобы, ощущая поддержку, любовь, если хотите…
— Не надо играть на низменных чувствах! — перебила Екатерина Перфильевна, стекленея глазами и автоматически поднимаясь за гостьей.
Тут коварная муха, трудившаяся, несомненно, в пользу хозяйки, подло села на лоб Ивана Петровича. Екатерина Перфильевна звонко хлопнула по этому лбу.
— Иван Петрович — не полигон для всяких там мух! — подчеркнула она этим рискованным действием принадлежность Ивана Петровича ей. И быстренько села, чтоб не стоять под высокой Александрой Сергеевной.
Как же ошиблась Екатерина Перфильевна! Иван Петрович усмотрел в звонком ударе вовсе не заботу дражайшей супруги. Удар отозвался звоном в мозгу. «Катя!» — хотел воззвать несчастный больной, вложив в этот возглас всю возможную укоризну, но тут взвилась Сашенька:
— Однако! Лоб Ивана Петровича и не полигон для упражнений в хлопках! Знайте: лоб этот не только ваш, но и наш, для нас этот лоб — вместилище светлого разума!
Ах, как возвышенно прозвучали эти слова! Жаль лишь, что ракета, издав последний яростный взвизг, вгрызлась, по-видимому, в мозжечок и там с жутким грохотом взорвалась.
Кромешная чернота, круговерть. В жутком кошмаре Ивана Петровича забросило в чан с кипящим асфальтом. Пар, жар, нечем дышать. Иван Петрович в образе птички. Порхает над черным расплавом и вылететь невозможно, потому что рядом — кошачья усатая морда. Спасите, откликнитесь! А за стенками чана женский взволнованный голос:
— Но для чего вам нужно вместилище разума? Для делания диссертации?
А воздух горяч, и некуда деться. И взлететь, фр-ррыкнуть мимо усатого сторожа тоже нельзя, потому что… искривлена лопасть на выходе. Защиты, защиты!
— Я и не думаю теперь защищаться! Мое дело теперь — защищать!..