Грузно прислонясь к стене, Бородачев задел плечом бумажную картинку «Утро в лесу», и она с шорохом сорвалась с гвоздя.
— Держи, — Демин отдал бригадиру шапку.
Тот рывком смял ее в жилистом кулаке.
— Зараза! Щенок желторотый! Сопля ты против меня, а не прораб!
— Да будет тебе, Борода, — примирительно сказал Чибисов. Ежась в майке от холода, переступая босыми ногами, он взял его за плечо. — Иди к нам, проспись, утром поговорим.
Вдруг бригадир отбросил Чибисова коротким и сильным тычком кулака. Но и Чибисов с неожиданной быстротой подставил ему ногу, и, не удержавшись, шаркнув спиной по стене, Бородачев съехал на пол.
— Так-то лучше, привели его в чувство, — усмехнулся Самохин.
— Кончай базар, деятель, — зевнул Нехай.
Бригадир сидел на полу, широко раскинув ноги в сапожищах.
— Спелись с начальством? Так, значит. А я один, да? Так, значит, со мной! Митька-а!
Из общежития показался Митя Грач, посмотрел на пьяного дружка, потом на прораба и, оценив ситуацию, деликатно исчез за дверью.
Прораб взял у кого-то папиросу. И, прикуривая, медлил, тянул время — знал, что сейчас должен что-то решать. А бригадир, цепляясь за стену и матерясь, уже поднимался во весь свой немалый рост.
— Так вот, — сказал Демин, — от бригадирства тебя отстраняю. За пьянки и дебош. Ясно?
— Меня? — удивился Бородачев и хитро прищурил пьяные раскосые глазки. — Комнату захотел, начальник? Хитер ты. Не мытьем, так катаньем, а?
Демин молчал.
— Черт с тобой, уйду! — Прогоняя хмель, трезвея, Бородачев что-то соображал. Потом для порядка ругнулся и ногой распахнул дверь в комнату. — Пользуйся, начальник!
Оля сидела на кровати, укрывшись одеялом.
— Ты не спишь? — спросил ее Демин и, подойдя, закрыл от Бородачева.
Потом снял остывшее ламповое стекло и зажег фитиль. Коптящий язычок огня осветил пустоватую комнату. По стене над голой железной кроватью двигалась тень человека в полушубке. Молча, рывком Бородачев потуже затянул узел со своим розовым одеялом и вскинул на плечо двустволку. И, лишь выходя из комнаты, дал себе волю: шибанул ногой табуретку, и, крутанувшись, она с треском ударилась в стену.
— Герой! — фыркнул из коридора Ромка, но, поймав взгляд бывшего бригадира, попятился.
Самохин поставил табуретку на прежнее место.
— Иди спать, Борода. У нас свободная койка.
Не ответив, тот надел шапку, поправил ремень двустволки и распахнул дверь из барака на улицу. На полу заклубился студеный воздух.
Шаги бывшего бригадира проскрипели в мерзлом снегу за окном и стихли…
Светало поздно. Морозные стекла едва налились утренней синью, и барак еще спал, когда Демины, муж и жена, вышли из дома: им не терпелось увидеть Тасеевку.
Хрустнул снег у крыльца, метнулась над ними белка, и с пихты, шурша, рухнула маленькая лавина. Оседая, снежная пыль висела, как облако.
За рекой розовел край бледно-голубого холодного неба. Далеко в леспромхозе в студеном безветрии стоял столб белого дыма.
Они шли к стройплощадке извилистой и узкой дорогой сквозь ельник. Жесткий снег у обочин был искрошен траками, но в стороне, под еловыми лапами, он лежал открытой чистой страницей, розовой от зари. Нагнувшись, Оля варежкой написала: «В + О = ?» Демин внес в данный вопрос мужскую ясность: изобразил на снегу дом с трубой.
— Наш дом, — угадала Оля.
— Третий этаж, дверь налево, — показал он на снежную макушку ели.