— Ну их, идем.
— Выйди, — ответил он. — Я с ними поговорю…
— Прыток ты, парень, — зевнул Бородачев. — Поди, и аппарат сломаешь? Егор, а вчера он твой первач хлестал за милую душу, не брезговал. Так, что ли, прораб?
— Ты мне скажи, почему эта изба до сих пор стоит на площадке? — шагнул к печи прораб.
— Стоит себе, хлеба не просит. — Свесив с печи босые ноги, бывший бригадир всем своим видом являл хитроватое равнодушие. — Вот гражданин Петухов не желает выезжать из своей избы. Не согласен с оценкой его личного имущества. Верно, Егор?
— За такие деньги? Дудки! Турнул я за порог таких оценщиков. А силком меня не выселишь.
— Выселим, — не слишком уверенно сказал Демин.
— Молокосос, — пробормотал старик. — Собака лает, ветер носит.
Бородачев захохотал и грузно спрыгнул с печи.
— Так его! Крепкая твоя порода, Егор. А ты, начальник, нарвался на орешек. — Стоял он перед Деминым под самую притолоку — в старых штанах, исподней рубахе, нагловатый, уверенный, еще хмельной — и беззлобно смеялся. — Тебя как учили, прораб? Напиши бумажку, шлепни печать — и все тебе исполнится, как в сказке. Освободит тебе площадку гражданин Петухов.
Старик усмехнулся, тряхнув реденькой бородой.
— Бумажкой меня не возьмешь. Я закон знаю. Закон за меня.
— А самогон гнать — это тоже по закону? — крикнула от двери Оля. — Постыдились бы в вашем возрасте! Развращаете молодежь!
— И генеральша подала голосок, — весело сказал бывший бригадир. — Агитирует!
Демин швырнул окурок в печь:
— Как бы не пришлось агитировать по-другому!
— А ну! — Бородачев нагнулся к нему, дыхнул перегаром. Под глазами-щелочками зло натянулись острые скулы.
— Будя вам! — разозлился старик. — Проваливайте да в сенцах деритесь.
Бородачев прикрыл злость усмешкой:
— Еще отвечать за него. Щелчком перешибу.
— Да что с ними говорить! — покраснев, сказала мужу Оля. — Были бы люди…
— А мы не люди, мы звери лесные, — буркнул Петухов, почему-то обидясь.
Демин застегнул полушубок:
— Так вот, Петухов, даю тебе сутки. Мне нужно строить. Понял? Потом пеняй на себя.
Старик пристально посмотрел ему в глаза:
— Зарвешься, парень!..
И когда они вышли из этой избы, пропахшей сивухой, было очень обидно, что для них уже начались будни. Три дня праздничных, свадебных уложились в двадцать четыре часа. Где-то близко, за ельником, уже лязгали гусеницы. В студено-голубое небо летели черные кольца дыма.
И, обогнав бульдозер, уже шли к ним по дороге тасеевские работяги. Первым — Ромка с его несерьезной бородкой и в валенках не по росту. Потом — затянутый в телогрейку, по-солдатски обстоятельный Василий Матвеевич Самохин с мотопилой «Дружба» на правом плече. А последним — Чибисов, как всегда, небрежно-щеголеватый, с расстегнутым воротником, в заячьей ушанке набекрень. Заметив Олю, он сдвинул шапку совсем к затылку и выпустил на волю кудрявый чуб.
И пока Демин стоял и ждал их на дороге, он все думал, кому же из них быть бригадиром, и, боясь ошибиться, не доверяя себе, старался увидеть их всех глазами Антонова.
— Здравствуйте! — с открытой мальчишеской радостью крикнул издали Ромка.