У всего есть начало и конец. Его путешествие началось с ощущения счастья, а завершается корчами животного ужаса. Вдруг вдали показалось светлое пятно. Оно было похоже на четвертинку бледной, пробивающейся через тучи луны. Там за поворотом горит свет. Это может значить только одно: завершается путь и наступает время испытания. Он не любил стоматологов, боялся и в детстве и взрослым — считал посещения зубников некой единицей измерения страха, — но сейчас обжигающий его внутренности ужас был в миллионы раз сильнее. Такого раньше ему не приходилось переживать. Даже когдаперелазил через балкон к соседям и чуть не сорвался с карниза; когда, попав в аварию, сломал руку, разбил голову — потом неделю тошнило и кружилось все перед глазами, — но ТАКОГО страха в его жизни ещё не было…
Старик подвел его к выдолбленному в гипсе широкому проходу и разжал пальцы. В глубине тоннеля сияли огни.
— Нам сюда.
6. И снова смерть
Идя на свет, они наткнулись на ряд старых вагонеток, в которых был навален строительный мусор, стремянки и приставленные к стене бревна. Такое дерево всегда пропитывают специальным раствором, и оно долго хранится, но эти шпалы уже были трухлявые. Некоторые переломились посередине или вообще рассыпались в пыль.
Ещё один поворот.
Пришли.
На стене висят три керосиновые лампы. Они освещают заставленный лесами тупик. В дальних углах навалены доски, кули парусины и древние, словно из музея старины, ржавые помпы. С левой стороны алтарем возвышался застеленный грязным брезентом неровный выступ. Вот на нем и сидел сиэхсита. Первое, что бросалось в глаза, — баранья мохнатая безрукавка, черным мехом наружу, просторные серые шаровары, а потом уже голые тонкие, как ножка зонтика, руки, острые колени и бритая гладкая голова. Она была обтянута отражающей языки пламени желтой кожей, поэтому казалось, что на костлявых плечах и тонкой шее держится голый череп. Сиэхсита был тощ нездоровой худобой людей после долгого вынужденного голодания или смертельно больного человека. Впалые щеки, синие провалы под глазами, потрескавшиеся губы беззубого рта, натянутая шкура на лбу и, особенно, на скуловых костях. Глаза прикрыты. Сидит, как буддист во время медитации, сложив руки на груди, чтобы раскрытые ладони упирались палец в палец. Из-за болезненного вида и дряблой сухой кожи на лице, сложно было сказать, сколько ему лет, но старым его назвать было нельзя. Сначала показалось, что шаман недвижим, но когда глаза новоявленного патрона привыкли к свету, он заметил, как тот двигается — маятником раскачивается из стороны в сторону и издает низкий утробный, совершенно не похожий на пение, звук.
— Это и есть ваш сиэхсита?
— Называй его, как хочешь, хоть абаасом[1].
— А кто меня привез?
— Ну… Слыхал про Айыы аймага[2]?
— Нет.
— Хотя, как не называй, эти слова тебе ничего не скажут. То был Воин. Пред тобой — Шаман. Я — Судья, а ты — Защитник. И мы пришли сюда, чтобы каждый сделал то, что он должен сделать. Да, сэркээн?
Шаман перестал раскачиваться. Монотонный звук прервался и, как только установилась тишина, стала заметна разница между молчанием и пением. Не открывая глаз, сидящий перед ними аскет разлепил ладони и вытянул вперед левую руку, чтобы пришедшие заметили нарисованный на ней знак — закрученную спиралью линию.
Шаман сжал кисть в кулак.
Как только спираль исчезла, тот, кого выбрали Защитником, схватился за грудь и застонал, беспомощно посмотрел на Судью и за то мгновение, когда их взгляды встретились, понял, что претор поражен не меньше его, и не понимает, что сейчас происходит.
Сердце Защитника остановилось.
В глазах потемнело.
Воздух с ужасным хрипом вышел из легких.
Защитник сначала опустился на колени, а потом медленно повалился на бок.
И умер.
[1] Абаасы́ — злые духи верхнего, среднего и нижнего миров в якутской мифологии, живущие своими племенами и родами, со своим хозяйством.
[2] Айыы аймага — эпическое племя в якутской мифологии, прародителей людей.
7. Хоть в петлю
Когда Семён умер, Шаман вытянул вперед правую руку. Претор заметил, что на ней был выведен такой же знак, как и на левой ладони, только обратный — зеркальный.
Шаман сжал правую кисть в кулак.
Некоторое время он сидел недвижимо, а потом тряхнул сначала левой и тут же — правой рукой.
Лицо претора исказила гримаса отвращения — он не мог выдержать того, что происходило на его глазах, а видел он беззаконие, святотатство — чёрное зло. Шаман посмел явить ему свой грех! И перед кем? Перед Судьей!
Правый кулак разжался.