— Имени не говорю, оно вам ни к чему… — старик чуть поклонился. — Я — претор[1].
Это многое объясняет…
— И что я натворил? — спросил Семён, не переставая жевать.
Старик, поправив полы халата, ответил:
— Я сужу не вас. Наоборот, вы прибыли мне в помощь. Вы — патрон. Защитник.
— Знаю. Так во времена Древнего Рима называли адвокатов в судах. И кого мне надо защищать?
— Одного из нас.
Семён, машинально работая челюстями, глотал хлеб, не чувствуя его вкуса. Запил теплым молоком. Думал что, наверное, сейчас его глаза также тусклы и безжизненны, как и у старика — в них погас фитилек любопытства. Какой он первопроходец, если уже имеется определение тому, зачем его позвали прототипы из книг?
— Почему я?
Допив молоко, потряс бутылку, показывая, что она пуста. Старик взглядом указал на полочку для свечей. Не доверяя узкой дощечке, Семён нагнулся и поставил бутылку на пол у стены.
— Почему я? — он повторил вопрос, чувствуя приятную тяжесть в желудке. Семён ещё держал в руке часть лепешки и не знал, что с ней делать — есть уже не хотелось.
— Патрона выбирает обвиняемый в lexsacrata — нарушении «священного закона». В нашем случае — в ворожбе и магии.
Не найдя лучшего варианта, он положил хлеб в карман и, удивляясь спокойствию своего голоса, задал ещё один вопрос:
— Когда произошло преступление и каковы последствия этого деяния?
Старик нахмурился, воспаленные кончики губ опустились ещё ниже.
— Преступление наше пока не имеет ограничения во времени. Злоумышленника искали долго, поймали чудом. А нарушение законов началось прошлой ночью и свершается по сию минуту. Итого более суток. Пойдемте. Не хотелось сразу вас тянуть, но лучше всё сделать сразу, не затягивая. Всё равно разбудили…
Претор пересек келью и коридор, направившись к железной двери. Новоявленному патрону пришлось следовать за ним. Оказавшись рядом с хозяином подземелья, он невольно задержал дыхание — иногда старики пахнут неприятно, словно выброшенный на свалку зассанный диван, но не в этот раз и не в этом месте. За претором следовал шлейф из запахов книжной пыли, свежеиспеченного хлеба, ванили и каких-то резких химикатов.
Вышли в гипсовый темный зал без стен и потолка — они где-то были, но при слабом свете невозможно было их рассмотреть и поэтому казалось, что у тьмы нет начала и конца, только вытянутая трапеция освещенного контура дверного проема с двумя черными силуэтами человеческих фигур.
Человеческих ли?
— Кто вы? — прошептал он еле слышно.
Старик, чувствуя волнение гостя, задержался возле порога и, не оборачиваясь, смотря своими пуговками во тьму, ответил:
— Мы — соль человечества.
— А я кто?
— Вы, Семён, — преступник.
— И в чем состоит моё преступление?
— Вы — писатель.
[1] Претор — чиновник в Древнем Риме, судья.
5. Проклятие писательства
Много метров вглубь земли. Нет звуков, только еле слышное, доносящееся из-за спины потрескивание свечей. Геометрия света под ногами, отвоевавшая кусок территории у мрака. Две фигуры. Одна старая, другая почти молодая. Они стоят за порогом, смотрят, но не могут видеть того, что прячется во тьме. Только дверной проем и их длинноногие силуэты, а дальше… нет ничего.
— Быть писателем разве это преступление?