Ох, Орма. Только по тебе я буду скучать.
Я выпускаю быстрый точечный шар пламени, целясь в слабую опору под ледяной стеной. Ее взрыв разрушает баланс. Расщелина за моим отцом ширится, лед кричит, когда от ледника откалывается кусок. Я отпрыгиваю назад, с пути летящего льда, и ползу вниз по леднику, перепрыгивая через булыжники, пока мне не удается взмыть в воздух. Ловлю потоки ветра от падающего ледника и по спирали поднимаюсь вверх. Мне нужно лететь так быстро, как только могу, куда-нибудь прочь, но у меня не получается заставить себя. Я должна увидеть сотворенное мной: это моя боль, я заслужила ее, и я буду носить ее с собой до конца дней.
Это то, что заслуживает каждый из нас.
Согласно моим вычислениям, лед под его теплым телом был слишком мягким и скользким для того, чтобы зацепиться когтями. Он не смог оттолкнуться вовремя. Он забрался обратно в расщелину. Кусок острого льда с вершины, который я не учла в вычислениях, упал на него, придавив крыло. Возможно, проткнул его. Я летаю кругами, пытаясь понять, убила ли я своего отца. Я ощущаю запах его крови, как запах серы и роз, но он рычит и бьется, и я понимаю, что он жив. Я включаю все устройства квигутлов и кидаю их на его тело. Они мерцают в лунном свете. Я решаю, что кто-то может принять их за сокровища с высоты. Его найдут.
Я снова лечу по кругу, прощаясь с Танамутом – горами, небом, водой, драконами. Я разбила свою семью, предала своего отца, нарушила свои обещания, все уничтожила. Теперь я предательница.
Ох, Орма. Держись от него подальше.
Занавески у кровати танцевали призрачную сарабанду в теплых воздушных потоках. Какое-то время я смотрела на них в упор, ничего не видя, ощущая себя выжатой и бескостной.
Каждое последующее воспоминание заполняло пробелы моего непонимания. То первое, такое давнее, насильно взрастило чешую из моей кожи, открыв мне глаза, и разрушило мой мир, возможно, навсегда. Следующее заставило меня ненавидеть бездумный эгоизм матери. Теперь я могла признаться себе в этом. Я завидовала ей после третьего, но теперь… что-то изменилось. Не она – она умерла и не менялась – я. Я изменилась. Я крепко прижала больное левое запястье к груди, осознавая природу этого изменения.
В этот раз я ощутила ее борьбу и почувствовала эхо собственной. Она предпочла папу своей семье, стране, собственному народу, миру, в котором росла. Она любила Орму настолько сильно, насколько мог дракон. Именно это во многом вызвало мое сочувствие. Что касается звенящей пустоты внутри нее – это было мне очень знакомо.
– Я думала, что одна испытываю это, мама, – прошептала я занавескам у кровати. – Я думала, что только я, возможно, немного сумасшедшая.
Кровать из перьев перестала пытаться поглотить меня. Казалось, она стала скорее облаком, несущим меня к какому-то яркому откровению: она показала мне существование группы заговорщиков против Ардмагара. Каким бы трудным ни был его характер, как бы Киггз ни презирал меня или Ардмагар ни осуждал, я не могла позволить этим словам копиться во мне.
24
Но кому могла я рассказать?
Киггз злился на меня. Глиссельда станет гадать, откуда я узнала и почему не рассказала раньше. Думаю, я могла бы солгать и сказать, что Орма только что сообщил мне, но от одной лишь мысли об Орме мне становилось нехорошо.
Мне нужно рассказать ему. Я поняла, что он хотел бы знать об этом.
Я встала с первым лучом солнца и села за спинет, обхватив себя руками, пытаясь укрыться от утренней прохлады. Я сыграла аккорд Ормы, не зная, ответит ли он, или уже отправился в неизвестные края.
Котенок ожил.
– Я здесь.
– Это восемьдесят три процента того, что я хотела узнать.
– В чем состоят остальные семнадцать?
– Когда ты уходишь? Мне нужно поговорить с тобой.
За этим последовала пауза, прерываемая постукиванием, словно он собирал свои книги. Если он собирался взять с собой все, то ему повезет, если он отправится в путь хотя бы через неделю.
– Помнишь того новокожего, которого мне навязали? Он все еще здесь.
Псы святых.
– Разве тебя не посчитали неподходящим учителем для него?
– Либо никому нет дела до того, что из-за меня он отклонится от нормы. А это возможно, учитывая какой он бесполезный. Либо они считают, что он поможет мне собраться, что неправда.
Котенок проворчал, а затем мой дядя четко произнес:
– Нет, ты не помогаешь.
Я сочувственно улыбнулась, глядя на глаз котенка.
– В ответ на твой вопрос, – наконец произнес он, – я отправлюсь домой к хирургам через три дня, во время вашего Нового года, после того как все упакую. Я сделаю именно то, чего требует закон. Меня поймали, осудили, и других вариантов нет.