– Совет вынес решение прошлым вечером…
– Инициатива по проверке видов? Гунтард рассказал мне.
Он с интересом взглянул на меня:
– Я подумал, что ты, возможно, не захочешь находиться здесь.
Мои руки вспотели. Я вытерла их об юбки.
– Сэр, если вы говорите о слухах, распространяемых обо мне, начатых неизвестными, уверяю вас…
Он положил вздувшуюся от подагры руку, подобную клешне, на мою и поднял рыжие брови:
– Я замолвлю за тебя доброе словечко, – сказал он. – Знаю, я не самый милый старый булыжник, со мной не всегда легко работать, но ты хорошо справлялась. Если я не так часто об этом говорю, это не значит, что я не замечаю. Ты самое талантливое существо, что мы видели в наших землях с тех пор, как Терциус покинул нас, да трапезничает он за Небесным столом.
– Замолвите за меня словечко почему?
Его губы дрогнули:
– Серафина, я знал твою мать.
Я ахнула.
– Вы ошибаетесь, сэр. – Казалось, в комнате недостаточно воздуха.
– Я слышал, как она выступала в Шато Родольфи в Самсаме, примерно двадцать лет назад, когда я путешествовал с Терциусом – да упокоится он у Небесного очага. Она завораживала. Когда Терциус сказал мне, что она саар, я сначала не поверил.
Виридиус жестом указал на кувшин. Я налила ему кружку воды, но когда я принесла ее, он сказал:
– Нет, нет, это для тебя. Ты стала совсем фиолетовой. Успокойся, дитя. Я знал все это время. И ничего не сказал, верно?
Я кивнула, дрожа. Чашка стучала о мои зубы.
Он лениво бил тростью о пол, пока не решил, что я снова готова слушать.
– Я попросил Линн преподавать в Святой Иде, где в то время работал директором. Она сказала, что не может. Она сама была студенткой, заканчивающей свои исследования. Я спонсировал ее прошение об освобождении от колокольчика, чтобы она могла продолжать свои исследования здесь, не пугая библиотекарей или своих учеников, потому что надеялся – она станет учить. Это казалось идеальным вариантом.
Я поняла, что отчаянно хочу дать ему пощечину, словно он причина моих неприятностей.
– Все не было так идеально.
– Когда я оглядываюсь назад, это не кажется удивительным. Твоя мама действительно могла сойти за человека, она была поразительной. Ее не беспокоили изящество, скромность или другие оттенки глупости. Она была сильной и практичной и не терпела всякой чепухи. Если бы меня интересовали женщины, даже я смог бы полюбить ее. Академически, конечно, как идею, что кто-то может перевернуть весь мир с помощью достаточно длинного рычага. Кто-то бы смог, но не вышло. Закрой рот, милая.
Мое сердце болезненно билось.
– Вы знали, что она саар, а мой отец человек, и никому не сказали?
Он поднялся на ноги и похромал к окну.
– Я даанит. Я не стану критиковать любовные дела других.
– Как ее спонсор, разве вы не должны были отчитаться перед посольством, прежде чем все зашло слишком далеко? – спросила я голосом, полным слез. – Не могли предупредить моего отца, по крайней мере?
– В ретроспективе все кажется таким очевидным, – тихо сказал он, изучая пятно на своей незаправленной льняной рубашке. – В то время я был просто рад за нее.
Я сделала неровный вдох.
– Почему вы сейчас мне об этом говорите? Вы не решили…