– Привет, – спокойно сказала я, а мое сердце билось в возбуждении и чистом ужасе. Все ли гротески, целая чудна́я диаспора полудраконов, появятся в моей жизни один за другим? Замечу ли я Гаргойеллу, суетящуюся на углу улицы, и Зяблика на дворцовой кухне, поворачивающего вертела? Возможно, мне и не придется искать их.
Громоглас поздоровался с самсамийской простотой и сказал:
– Нас не представлять, граусляйн.
Я пожала его огромную руку:
– Меня зовут Серафина, я новая ассистентка Виридиуса.
Он живо закивал:
– Знаю. Меня звать Ларс.
Ларс. Он говорил на гореддийском, словно его рот был полон гальки.
Мужчина поднялся со скамьи. Ларс был выше Ормы и массивнее, по крайней мере, в два с половиной раза. Он казался одновременно сильным и мягким, словно набрал такое количество мышечной массы совершенно случайно и не пытался сохранить его. Нос напоминал стрелку компаса: тот целенаправленно указывал куда-то. Сейчас Ларс направил его на хор, где монахи начали исполнять свои веселые гимны святой Гобайт и святым пчелам.
– У них служба. Возмозно, мы можем… – Он показал мимо Золотого Дома, на северный трансепт. Я последовала за ним, в туманный свет дня.
Мы направились к мосту Вулфстут. Между нами повисла неловкая пауза.
– Не хотели бы вы пообедать? – спросила я, показывая на собравшиеся кучкой повозки с едой. Он ничего не ответил, но бодро двинулся в сторону приятных запахов. Я купила нам пирожки, и мы пошли с ними к балюстраде моста.
Ларс подтянулся и с неожиданной грацией сел на балюстраду, болтая длинными ногами над рекой. Как все настоящие самсамийцы, он одевался в мрачные цвета: черный камзол, жилет и штаны. Никаких рюшей или кружев, никаких прорезей или пышных штанов. Казалось, словно он давно носит эту одежду и не может с ней расстаться.
Мужчина проглотил кусок пирога и вздохнул.
– Мне нужно быть поговорить с тобой, граусляйн. Я услышал тебя на похоронах и понял, что ты моя…
Он замолк. Я ждала с любопытством и страхом.
Над нами кружили речные чайки, в надежде, что мы уроним хоть крошку. Ларс кинул кусочки пирога в реку. Чайки нырнули и поймали их в воздухе.
– Я начну заново, – сказал он. – Ты заметила, возмозно, что интрумент мозет быть подобен голосу? Сто ты мозешь понять, кто играет на нем, просто слушая, не глядя?
– Если я хорошо знакома с исполнителем, то да, – осторожно сказала я, не понимая, к чему он клонит.
Он надул щеки и взглянул на небо.
– Не посчитай меня безумным, граусляйн. Я слишал, как ты играла и раньше, во снах, в… – Он показал на свою светловолосую голову.
– Я не знал, что слишал, – сказал он, – но верил в это. Это как крошки на лесной дороге: я следовал за ними. Они привели меня туда, где я смог построить свою машину и где я не такой, ээ, вилишпарайа… прости, я не очень хорошо говорю на горши.
Его гореддийский был лучше, чем мой самсамийский, но вилишпарайя звучало знакомо. «Парайя», во всяком случае. Я не смела спросить его, был ли он наполовину драконом. Как бы я ни надеялась, что именно это связало меня со всеми моими гротесками, у меня все еще не было доказательств. Я сказала:
– Ты следовал за музыкой…
– Твоей музыкой!
– …Чтобы избежать преследования, – мягко спросила я, пытаясь передать сочувствие и дать ему знать, что понимаю трудности, с которыми может столкнуться полукровка.
Он рьяно закивал.
– Я даанит, – сказал он.
– Оу! – вырвалось у меня. Это была неожиданная информация, и я стала переосмысливать все, что Виридиус говорил о своем протеже, вспоминать, как блестели его глаза.
Ларс уставился на остатки своего обеда, и его снова накрыла вуаль стеснительности. Я надеялась, что он не принял мое молчание за неодобрение. Я попыталась снова разговорить его: