Я сложила руки на груди. Внезапно комната показалась холоднее.
– Сделать что? И важнее: с кем? С человеком, за которого вышла его дочь? С их ребенком?
Карие глаза Ормы расширились за очками.
– Такое мне в голову не приходило. Нет. Не бойся за себя, он считает, что Линн умерла бездетной.
– А мой отец?
– Он никогда не позволял произносить имя твоего отца в своем присутствии. Само существование твоего отца нарушает ард и яро отрицается всеми.
Орма убрал ворсинку с шерстяных штанов. Под ними он носил пару шелковых, иначе чесался бы, как мучимая блохами собака.
– Кто знает, над чем Имланн раздумывал эти шестнадцать лет? – Он не собирается подчиняться закону или держать свои человеческие эмоции под контролем. Даже мне – а за мной постоянно следят, и я подчиняюсь закону, насколько могу, – трудно не терять форму. Раньше границы безумия были намного четче, чем сейчас.
– Если ты считаешь, что он пришел не за папой и мной, то зачем? Для чего он объявился?
– Визит Комонота так близок… – Он снова посмотрел поверх очков.
– Убийство? – Он выдвигал смелые предположения или я? – Думаешь, он строит заговор против Ардмагара?
– Думаю, было бы глупо закрыть глаза, считая, что это не так.
– Ну, тогда тебе нужно рассказать об этом принцу Люсиану и страже.
– О. Вот и оно. – Он откинулся назад и постучал ребром монетки по зубам. – Не могу. Я – так вы говорите? – между двух огней? Я слишком пристрастен. И не уверен, что смогу не руководствоваться эмоциями, принимая решение.
Я снова внимательно всмотрелась в его лицо, в морщинку между бровями. Он явно с чем-то боролся.
– Ты не хочешь сдавать его, потому что он твой отец?
Орма закатил глаза, глядя на меня, и белки вспыхнули, словно у перепуганного животного.
– Совсем наоборот. Я хочу натравить на него стражу, хочу, чтобы состоялся суд, хочу, чтобы его повесили. И не потому, что он вероятная угроза Ардмагару, – к тому же, может быть, ты и права, может быть, он не является угрозой, – а потому, что в действительности я… ненавижу его.
Как ни абсурдно, моей первой реакцией был возникший узел ревности, словно кулак в животе, ведь он не только чувствовал что-то, а чувствовал это не ко мне. Я напомнила себе, что мы говорили о ненависти. Я бы не могла предпочесть это его дружелюбному безразличию, не так ли?
– Ненависть – это серьезно. Уверен?
Он кивнул, наконец позволяя всем эмоциям проявиться на своем лице дольше, чем на долю секунды. Он выглядел ужасно.
– Как давно ты это чувствуешь? – спросила я.
Орма безнадежно пожал плечами:
– Линн не просто была моей сестрой, она была моим учителем.
Орма часто говорил мне, что у драконов не было более уважительного слова, чем «учитель». Учителей почитали больше родителей, супругов и даже самого Ардмагара.
– Когда она умерла и позор лег на нашу семью, – сказал он, – я не мог отказаться от нее так, как сделал мой отец – как все мы должны были сделать, к удовольствию Ардмагара. Мы подрались, он укусил меня…
– Укусил тебя?
– Мы драконы, Фина. Когда ты тогда видела меня… – Он сделал пространный жест, словно не хотел произносить это вслух, словно я видела его голым – что, честно говоря, технически правда. – Я сложил крылья, так что ты, скорее всего, не заметила повреждений на левом крыле, где когда-то была сломана кость.
Я покачала головой, ужаснувшись:
– Ты все еще можешь летать?