Она была совершенно пуста, если не считать койки с тюфяком и пустых вешалок в шкафу. Такими же пустыми оказались и следующие три каюты.
Последняя из них по той же стороне коридора обрадовала меня подарками: я нашел пыльную фетровую шляпу, несколько заколок для волос, засохшую жвачку и два полузаржавевших лезвия для старомодной бритвы.
Сложив добычу в шляпу, я благополучно вернулся в свою то ли палату, то ли каюту, то ли камеру.
Но мне понравилась эта вылазка, и я проделал следующую уже заполночь, на этот раз я нашел тяжелый синий плащ, очень заношенный и, грязный. Он был к тому же и велик мне, но разгуливала, лучше в нем, нежели голым, вернувшись к себе, я расправил его под матрасом, заснул и увидел во сне свой побег Полный разнообразных приключений.
На следующую ночь я совсем осмелел и вышел за пределы коридора; идя по какому-то проходу, я увидел широкую лестницу, ведущую наверх. Здесь, открыв дверь наугад, я попал в маленькую каюту, где мне удалось пополнить свой гардероб: я нашел шерстяную, шапку, хлопчатобумажные штаны, когда-то бывшие светлыми, и пару пластиковых сапог до колен. Услышав приближающиеся голоса, я тут же скользнул в свое убежище.
Не успел я бросить «обновки» в шкаф и улечься в койку, как дверь отворилась, вошел юнга, а с ним пожилой полноватый мужчина с широко расставленными бесцветными глазами. Его подвижные губы непроизвольно складывались в улыбку шимпанзе.
— Что тебе рассказывал вот этот? — он указал на юнгу.
— Рассказывал? — я изобразил удивление. — Да у него даже нельзя узнать, который час. Я думал, что он и говорить-то не умеет.
— Он называл место назначения корабля?
— Вы все путаете. Это и ему сказал, куда мы идем, — сообщил я.
— Куда же мы идем?
— В Австралию, — сказал я, не раздумывая. — Больше некуда.
— А этот… не говорил больше ни о чем?
— А как он мог говорить? Он и английского-то не знает.
— Ферштейн зи дойч? — спросил вопрошавший. — Парле ву франсе?
— Не валяй дурака, — сказал я. — Говори по-английски.
— Значит, другого ты не знаешь?
— А зачем? Английский — самый лучший.
— И ты уверен, что он ничего не рассказывал?
— Послушай, я даже имени его не смог узнать.
— А зачем тебе его имя?
— Чтобы как-то его называть.
— Зачем тебе называть его конкретным именем?
— Чтобы знать, с кем я разговариваю.
— Но если вас здесь было только двое — трудно перепутать.
— И все же! Я назвал его юнгой.
— Объясни, зачем.
— Он знал, что он единственный юнга, поэтому я и назвал его так.
Широко расставленные глаза помигали, губы пожевали в задумчивости. Шимпанзе и юнга ушли, а я размышлял о том, что за идиотская компания втянула меня в свои ряды. Потом вспомнил Кармоди и Рашаса, мертвых на палубе, вспомнил, как целился в меня Сэтис, я вспомнил всех, кто пытался меня уничтожить, это началось еще в Гринлифе. И понял, что если это маньяки, то у них один пункт помешательства: убийство.
Среди глухой ночи я услышал страшный треск и ощутил толчок, едва не выбросивший меня из койки. Напоролись на айсберг, подумал я. Через полчаса