Что ты сделала, сестра, что ты сделала?!
— Вы чего сделали?! — ревут Гиганты, поднимаясь в пене волн. — Плесень!
Вырастают заново. Вздымают руки, отряхивают от воды крылья. Развивают черные кольца. Потрясают булавами, дубинами, за скалы хватаются. И орут, что это какие-то неправильные боги — кто там знает, может, они ели неправильный нектар…
— Да мы к вам… мы ваш Олимп… Плесень!!!
В ответ, вместе с очередной стрелой, летит задорный клич Ареса:
— Боги не воюют в обороне!
И ксифос сына доканчивает за материнской стрелой дело — выпускает ближайшему Гиганту кишки. И волны окрашиваются густой, черной кровью, убирают землю будто трауром по сыновьям.
Воздух колеблется от яростного рева. От осознания: час… час. Роковое пророчество. Последняя битва.
Боги — против Гигантов и лучник, несущий смерть своими стрелами…
А я… а я глазами хлопаю — потому что выискались же, спасатели! Защитнички… хоть бы знали, что на самом деле защищают! Шел в одинокий, последний путь — так нет же, набежали попутчики, назад тянут.
И над всей этой — густой мешаниной битвы (шесть — против пяти десятков!), свистом летящих стрел, громовыми ударами копий и плеском волн — мне слышится насмешливый, торжествующий смешок Судьбы.
«Явился бить, невидимка? — смеется она. — А по кому бить-то?»
Настоящее поплевало на руки — и отодвинуло одинокого странника в сторонку. Постой, мол, не суйся, погоди в уголочке, а мы тут за тебя с Погибелью расплюемся.
Предсказуемо. Прописано. Правильно до оскомины.
«Чего ты ждешь?! — шипит ядовитая гадина, корчась на бедре. — Бей же! Выполни же предназначение, пока они не спасли ее! Смотри — они сражаются с Гигантами, они забирают у нас с тобой наш удар, они — ее армия…»
Нет, качаю я головой. Они моя армия. Всегда — моя армия.
И обжигающая адамантовая гадина примолкает в сомнении — когда в мои сжавшиеся пальцы приходит по зову двузубец. Знак моего мира.
Знак полководца, который — вместе с армией.
Армия моя, армия…
Гера — вместо отряда лучников. Стреляет — заглядеться (моя школа!). Твердые пальцы. Жесткий прищур. Тетива почти касается щеки. Наложить-прицелиться-отпустить. И взвиваются волосы в бешеном танце… смертной нимфы. Кто отпустил тебя в смертность, Гера?! Как ты обрела ее так быстро? Напитала стрелы своего колчана — и несешь ее Гигантам?
— Ауыыыыыыы!!!
Вот, еще одному принесла. Туда, где не просто больно — еще и обидно.
Гигант с рыком рвется вперед — и вязнет в безумной ласке волн.
Ифит — конница на колесницах. Вскипают белые буруны — гривами лошадей. Мелькают волны — быстрее колес. Неудержимо накатываются на Гигантов — замедляя, оттаскивая, подставляя под стрелы Геры… Лицо мальчика бледно, глаза — гневное море в шторм — и на волнах он играет легче, чем на кифаре, свивая новую, невиданную мелодию битвы…
Неподалеку бьется Стикс — сомкнутые ряды копейщиков. Разит то ужасом, то тяжелым копьем. На лице — леденистая ухмылка: сквозь копейщиков врагу не пройти…
Дальше бьётся Афина — непоколебимые стены крепости. Собранная, спокойная, только прядь непокорная из-под шлема вылезла: издевается, смеется. От жены не отстает Арес — ряды пехотинцев. Нарывается, дразнится, чуть ли не летает по полю.
Правда, не летает: в армии нет крылатых. Есть Бескрылый. И Безмечный. За кого в армии Танат Факельщик?
Этот — сам за себя. За смерть.
Оказывается, имея при себе лишь факел, можно очень даже хорошо показывать противникам — насколько бездарно они дерутся. У одного Гиганта уже аж пять глаз из шести не видят, второй с воем тушит себя в волнах, третий обожженными лапами трясет…
Армия воюет. Защищает — то ли мир от Погибели, то ли Ананку от того, что страшнее ее. А лавагет в сторонке ненужный мается — да кому он вообще тут нужен?!