«Все выходы хуже, — молчали Мойры, — вы не понимаете этого, глупые бунтари. Убей Алкионея, Кронид. Убей только свою Судьбу. Не посягай на ту, которая — Гармония».
«Это отвратительная Гармония, — молчали мы с Серпом. — Вы просто не знаете — как это. Знать, чем закончится. Осознавать, что впереди лишь мрак. Вы не тонули в черных ледяных водах Стикса, вас не било пророчествами из-за спины… Вы не знаете, что все строки в этом свитке — страшные. Ибо они — есть. Что ваша Гармония — несправедлива».
«Но это единственная, которая есть, ибо все выходы хуже, — тревожно молчали нити, покорно ложась под истертые лезвия. — Ибо если ты убьёшь Судьбу — что породит Хаос ей на замену? Или ты возьмёшься сам, Кронид? Сам будешь вершить мироздание?! Убей свою Погибель — и всё закончится».
Когда я отвернулся и шагнул к выходу — Атропос все же не выдержала. Подала голос:
— Что ты собрался делать, Кронид?
— Закончить всё правильно.
Хмыкнула Лахезис. Клото забормотала что-то — что вот, можно было бы и на ответ поспорить.
— Уверен, значит, что сможешь? — хмыкнули за плечами. Неприятно знакомо хмыкнули.
Зато и поперхнулись, когда я дал ответ.
— Не уверен. Надеюсь.
*
Они поднимались медленно.
Вести не успели дозреть и донестись, осень не успела вступить в права — и теперь саженцы матери-Геи раскачивались лениво и неохотно, чесали в многочисленных затылках. Перекликались: что, время уже, да? Ну, чтобы плесень того… этого?
Чёрные, выжженные пустоши Флегр гудели роем потревоженных шершней: то есть, как там Громовержца больше нету? Нету плесени? Теперь можно на Олимп вот просто так?
А в чем потеха тогда?
— Мать того… сказала: поспешить.
— Армий будто бы у них теперь нет.
— Чего спешить-то тогда?
— Так, может, на Олимпе того… еще остались! Давайте, братья!
Дали.
Кто встал на крыло, кто свил-развил змеиные кольца тулова. Кто-то вскинул дубинку на плечо, а кто воинственно поправил набедренную повязку. И — лавиной, осенним неостановимым листопадом, неумолимым градом: вперед, на Олимп! Туда, где ближе всего, к восточной границе садика!
Грудь Геи-Земли дрогнула под ногами сыновей — коротким сдержанным рыданием полным гордости. Так мать провожает пестунов — не в кровавый бой, в короткую и победоносную битву.
Триумфальный набег — а потом боги станут перегноем под змеиными кольцами нового поколения.
И путь на Олимп прям! Опять же: ни армий, ни Аполлона, ни Громовержца-Зевса…
Только одинокий путник в капюшоне торчит неподалеку от самой границы выжженных земель — заблудился, наверное. Свернул с нужной, прямой дороги. Прибрел, нежданный и незваный, не в то место. И во время не то. Вот и стоит, будто столб-герма. Сейчас, может, еще дорогу укажет…
— Эй, плесень! Далеко до Олимпа?
Паллант — козлоногий, с шершавой, чешуйчатой кожей, с такими же драконьими крыльями. Хрипит насмешливо.
Ответ из-под капюшона летит спокойно, чуть устало.
— За вечность не дойдете.
И дрожит грудь земли от дружного хохота ее сыновей. Потому что — плесень тут! Стоит, разговаривает — потеха!