В серебристый, разящий лёд сплетаются безысходность и боль, и страшное осознание проигрыша, и невозможность бежать…
Он почти промахивается.
Но я делаю шаг вперед — чтобы не промахнулся.
Стрела пробивает мне левую ладонь — и входит в пальцы, в кровь, в кости, ледяным холодом Стикса. Прорастает неистовой стужей, отдаёт кашлем и ломотой костей.
Но навстречу стуже изнутри поднимается весна. Обнимает теплыми руками — мягкий щит, обволакивающий, с цветочным ароматом…
На медном щите — ее первый танец, и робкие взгляды при первой встрече. По краям щита кудрявятся цветы — дельфиниум, фиалки, нарциссы…
А в центре — разбросал зёрна гранат. Разлёгся символом вечной клятвы: ты — мой, я — твоя, за зимой всегда приходит весна, помни это…
Помню, — шевелю я губами, и кажется даже — это привкус граната на них, только разве гранаты бывают такими солеными? Я… помню. Я… понимаю.
Ты, которая — мой щит, мой смысл, моё всё. Которая уже не Кора и почти не Персефона. Которая — та… то… третье имя, для которого еще не место здесь.
Я понимаю и все равно буду ждать.
Стрела стыдливо становится лучом. Плавится от слишком теплого щита, вплетается в весенние разливы солнца там, внутри, в моей памяти.
Они слишком яркие, потому Алкионей что-то размыт перед глазами. Или это он там так трясется?
Надо же — и впрямь трясется. Выкрикивает, оскалившись:
— Чем? Ты?! Закрываешься?! — и когда я делаю еще шаг навстречу, он успевает выпустить в меня еще одну стрелу.
Серую, железную. Свитую из страха. Из ужаса перед небытием, и ощущения конца, и стылого чувства неизбежности.
На этот раз он целился хорошо — и он не промахивается.
Стрела пропарывает мне горло.
Проливается внутрь соленым вкусом смертности — самого страшного, что может испытать бог. Осознанием: Ананка — над тобой, тебе ее не победить, нет пути… Любые выходы — хуже. У тебя правильно всё закончилось, но вот теперь — просто не может не закончиться неправильно…
А в ответ — щитом…
Что-то иное. Могущественное и рождающее внутри уверенность, нет, веру.
Что всё закончится правильно.
Что-то, принесенное и подаренное в мир весной, возродившееся в этом мире…
То, что способно пережить богов и умереть последним.
Сильнее стрелы — которая ржавеет и опадает в прах. Острее меча.
— Чем ты… будешь бить? — спросил он, когда я шагнул в его сторону. Вскинул лук Урана, предупреждая: как совью сейчас, как не промахнусь…
Лучше бы не надо, — ответил я взглядом. Ты мало стрелял из Лука Неба, мальчик. Иначе знал бы секрет этой игрушки.
Он убивает тем, из чего свит. Изнутри. Если тому, в кого попала такая стрела нечем ответить или не хватает сил ответить.
Крону, например, нечем было отвечать своему сбывшемуся пророчеству.
Ты же видишь. У меня слишком много щитов там, внутри. О них расколются любые стрелы.
И вообще, хватит уже, моя Погибель. Надо бы и мне ударить — хоть для приличия.