«Чем же ты…», — срывается с губ Алкионея, едва не утративших улыбку.
Нет, удержал. Не договорил только.
Чем же ты бьёшь? Нет.
Чем же ты закрываешься?
«Чем же ты…»
Осекается, натягивает тетиву усмешки потуже. Сжимает крепче лук — и вытаскивает из прогорклого, пыльного воздуха, выплетает, свивает вторую стрелу.
Из неистовой ярости, и весёлого шального бешенства, и упоения боем, и истошного, с привизгом смеха Судьбы за плечами.
Алкионей — дивный лучник, и он не промахивается.
Стрела пронзает мне лоб — входит глубоко, цепкой занозой — и вливается в тело огнём, прокатывается по венам неистовым пламенем тысячи драконов, занимается мгновенным пожаром… и гаснет, сходит на нет.
Потому что там, внутри, навстречу огню горой вырастает Олимп. Правление.
И становится ледяным щитом против ярости, и бешенства, и смеха.
На холодном золоте щита — сложно расставленные фигуры, которыми нужно играть, править… удерживать. Жена-советница вот пришла — никак, опять всё о серьезном говорить! Угрюмо притулился с краю Посейдон — с собственной головой в руках.
В центре щита — фигура крылатого мечника, вот-вот заявит: «Бездарно дерешься…»
Точно ли бездарно?
Точно. Потому что я не дерусь.
И потому что вторая стрела канула в небытие, не оставив ни следа на коже. Гулко стукнула о внутренний щит — и стыдливо погасла. И псы на моем двузубце глядят всё глумливее.
А моя Погибель — глядит всё тревожнее, и пальцы у нее что-то торопливы.
И губы вышёптывают, пополам с проклятиями: «Чем же ты закрываешься, чем же ты…»
И улыбка становится оскалом, полным ненависти, и он поспешно свивает свою третью, чёрную стрелу. Из злобы, из самых чёрных пророчеств, из вечной истины: один над другим, один убивает другого…
И толкает ее в полет с силой — будто мать птенца из гнезда…
Конечно, не промахивается.
Стрела ударяет в спину (как она туда залетела?!). Подкрадывается — чтобы уж наверняка, в незащищённое место. И растекается внутри — волной полынной горечью, тяжким осознанием своего выбора, желанием во что бы то ни стало, любой ценой победить…
И растворяется, оставляя после себя почему-то яблочный привкус.
А те, кто сражается за моей спиной — приходят и становятся щитом внутри меня.
Лучшим из щитов, самым нерушимым. Укрывают от ненависти и пророчеств.
На бирюзовом щите — разливы волн, бьющихся о скалы. Бредет вот кто-то на Олимп… или с Олимпа?! Не поймёшь — отдал трон, забрал трон…
А в центре щита летит колесница с похищенной девушкой. Весело развеваются освобожденные волосы. И воинственный клич дочери там, за плечами, и радостный отклик Ареса — они тоже тут, на щите.
Что тут какие-то стрелы…
Раскалывается, как пустая скорлупка. Распадается на ниточки. И губы моей Погибели начинают трястись. Так, что не сразу можно различить: «Чем же ты так… чем?!»
В шёпоте у него — отчаяние, а потому следующую стрелу он вьёт из него.