Мать: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так ты мне заронила еще в детстве мысль о пламенности радости и добра…

Я любил, когда ты вынимала хлеб из печи. Как ты любовно делала это! Ты расстилала полотенца на полу и сажала румяные буханки на чистый холст, как самого дорогого гостя. И мы, малышня, видели такое ​​святое уважение и чувствовали, что с хлебом связано что-то важное и серьезное. Мы видели, как отец поднимает с пола случайно уроненный кусок хлеба и кладет на стол.

«Святой хлеб», — запомнились из тех далеких дней таинственные слова. От этого стало святым, светлым, лучезарным и все, что связано с работой над хлебом. И сытая весенняя пашня, по которой важно ходят вороны, и нежно-зеленые побеги озимых, и радостное колошение нив, и красование ржи в летнем мареве, и шелест спелой усатой пшеницы, счастливой полным восковым зерном.

А веселый гомон тока!

А скирды золотой соломы, с которых так хорошо спускаться!

А широкополые шляпы, сплетенные умелыми руками дедов из соломы нового урожая!

А шумные пиры осенние, когда хозяева благодарили землицу родную за щедроты великие, за ласку материнскую!

А щедривки[2] зимние — с засеванием, с песнями величальными, с подарками богатыми, с весельем незабываемым!Красиво, неповторимо, волшебно!

Красиво, неповторимо, волшебно!

Именно поэтому так неторопливо резал отец хлеб на толстые ломти, прижав его к широкой груди. И ел ломоть нового урожая не с борщом, а отдельно, посолив его зернистой нетолченой солью. И я подражал ему. Тоже брал дымящийся ломоть, расставив пальцы, солил и солидно откусывал кусок теплого тела хлеба. С тех пор во мне навеки поселилось глубокое уважение к труду хлебороба, который держит на себе мир. И тем чувством я обязан тебе, Мать…

Позавтракав, накормив всех нас, ты брала тяпку и шла в поле. Я бежал за тобой. Носился по кустам, вырывал маленьких голопузых птенцов, мать которых жалобно пищала где-то на вершине сосны. Я торжественно выбегал на дорогу, показывал тебе свою добычу — ничтожных, желторотых, слепых бесперых, которые бессильно раскрывали широкие рты, требуя еды.

А ты — я до сих пор помню — очень рассердилась. И слезы выступили на твоих глазах. И ты сказала мне: «Как же теперь их матушке жить? Она же умрет от тоски по деткам! Зачем же ты так тяжко наказал ее?» — «Неужели она будет плакать?» — удивлялся я, печалясь, что нанес тебе боль. «Конечно. Ведь мне будет больно, когда кто-то тебя заберет?»

Я молча бросался в кусты, отыскивал осиротевшее гнездо и клал в него желторотиков. А потом еще и маскировал их ветвями, чтобы никто другой не заметил. С тех пор, Мать, я начал жалеть все живое — и животных, и деревья, и травы, и птиц, — все, что движется, все, что создает для меня, для нас непостижимое, изменчивое разнообразие жизни.

Мы приходили на поле. Ты полола просо. Я удивлялся — зачем одни побеги оставлять, а другие выбрасывать? Ты объяснила мне, что среди них есть нужные, полезные, а есть вредные. Одни — крупные, немного волосатые — дают просо, а другие сосут силы земли, глушат просо, а добра с них никакого. Та первая наука агрономическая, Мать, стала и наукой жизни. Я не раз встречал среди людей и первую и вторую породу, о которых ты рассказывала мне на весенних полях.

Я становился на коленки, ползал по грядкам, вырывал сорняк. И искренне радовался, когда после меня оставались ровные рядочки пушистых ростков проса. И осенью, когда ты ставила на стол глубокую миску пшенной каши с молоком, я спрашивал тебя: «Правда же я заслужил каши? Без меня просо не выросло бы?» И ты, Мама, без всякой тени улыбки отвечала: «Заслужил, сынок, заслужил. Ты у нас уже хозяин». И я очень радовался тому, что ты и отец утверждали в семье мое достоинство, значение даже малейшей капли творящего труда. Хвала вам, простые чудесные люди, что так глубоко понимают детское сердце, сея в него сердечные зерна добра и любви.

Вы научили меня с большим уважением относиться ко всякому труду. Нет труда большого или малого, важного или неважного. Есть только труд свободный, творческий, радостный, и есть — рабский, подневольный, проклятый. Я всюду восхищаюсь свободным трудом. То ли дети лепят домики из песка на берегу реки, то ли подросток мастерит модель машины из самодельных деталей, то ли конструктор мучается над чертежом космической ракеты, — все это для меня звенья неразрывного потока творчества, через какое разумное существо познает само себя…

А еще я любил долгие зимние вечера.

За окном завывала метель, мороз возводил удивительные узоры на стеклах, а в доме было уютно и тепло. Мы с сестрой взбирались на печь, ложились животами на черинь[3], подпирая ладонями щеки. А ты сидела, свесив ноги вниз, и тихим, задумчивым голосом рассказывала сказки.

И я переживал за бесталанного Ивана, которого все обижали, считали дурачком. И очень радовался, что он оказывался и не глупым, и не бесталанным, а выходил победителем из больших испытаний. Я восхищался маленьким Котигорошком, который освобождал народ родной из лютой змеиной неволи. И плакал над горем несчастных матерей и сестер. И смеялся счастливо, когда сказка неизменно приводила к радостной развязке.

Ой, какой же мудрый и человечный наш народ! Он знает в сердце своем, что никогда не могут победить зло и ненависть, что всегда в конце битвы жизненной побеждает правда и любовь, как бы глубоко она не была спрятана слугами тьмы в темнице, как бы крепко не ковали ее в железные кандалы!

Заметили ли вы, что в сказках царями становятся народные герои? Что богачи никогда не совершают подвигов? Что убийцы неизбежно погибают? Что предатели не доживают до старости? Ни одна сказки не венчает славой недостойного. В этом великий знак. Один — что сказку творят только люди творящие — не предательские, не преступные. Второй — что сказка есть вечный завет народа от поколения к поколению. Третий знак — что недра народа являются огненным горнилом Природы, в котором непременно отсеивается все темное и мелочное, а сохраняется, умножается зерно красоты и добра.

Те волшебные сказочные идеи незримо ложились в мое детское сердце, день за днем ​​формируя сознание. И за то человечное, ясное, что друзьям моим приходится к сердцу при встрече со мной, большое спасибо тебе, Мать…

Ты рассказывала нам замечательные легенды о причудливых друзьях природы. В тех сказаниях все оживало. Говорили звери, плескались в реке под лучами луны русалки, в темноте шастал по дому домовой, наблюдая за порядком, с шумом-гамом пролетал над лесами старый владыка пущи — леший (позже ты, Мама, показывала мне на деревьях обрывки его зеленой бороды). И все те сказки не пугали меня, не мешали, как некоторые думают, ребенку познавать объективный мир природы. Наоборот…

Я, уже будучи взрослым, сохранил в сознании тот неповторимый аромат детского мировосприятия. Для меня природа до сих пор жива и неделима. И каждая былинка, всякий камень или скала, любая солнечная искра на взволнованных водах реки, печальный крик журавлей, улетающих в теплые края, — все это части единой жизни, которую я чувствую в себе. И радостно мне, что могу еще обнять дерево как близкое существо, поздороваться с солнцем на рассвете, поговорить с веселым псом, послушать печальный плеск волны на море или неслышный голос земли. Я не одинок даже в пустыне. Потому что везде вижу, чувствую, слушаю моих многочисленных братьев и сестер — детей единой Природы.

И за те несказанные дорогие чувства я благодарю тебя, моя Мать, моя синеглазая волшебница…

Я знаю — пройдут тысячелетия. Наши тяжелые, громовые ракеты станут смешными и устаревшими. Появятся новые устройства — легкие, удобные, тихие. Изменится и понятия полета. И забудутся имена героев современности. Но все наши битвы войдут легендарным фоном в грядущие сказки. И новые матери вечерами будут рассказывать детям невероятные истории о первых подвижниках звездных пространств.

Для тебя не диковинка современные межзвездные полеты. Ты еще тогда открывала для меня естественность человеческого пути в космические просторы. Далекие миры были для тебя не холодной пустотой, где нельзя жить и дышать, а обжитым, уютным домом. Ты нам читала отрывки из волшебной книги астронома Камилла Фламмариона о других планетах, о жизни на них, о горящих солнцах. Когда мы не все понимали — рассказывала сказки, в которых действовали привычные, родные образы.

До сих пор помню такую ​​космическую сказку, родившуюся в твоем горячем сердце, Матушка…

Жила на одной планете счастливая Мать. И было у нее семь сыновей — ясных соколов. Каждого она учила уму-разуму, каждого любила-лелеяла. И вырастали дети на просторах неизмеренных — свободные, как птицы небесные, красивые, как звезда рассветная, быстрые, как молния.

Выросли, стали помогать матери. Построили дом на перекрестке звездных дорог. И чудное ремесло имел каждый из сыновей.

[2] Обрядовые песни, исполняемые в канун Нового года. (Прим. переводчика).

[3] Площадка над сводом русской печи. (Прим. переводчика).