— Ну-ть, то-то, — вожак снизил голос. — Чую... есть тут одна лазейка. Да тихо, не сухоться... Вона, глаз на нас злодыри положили.
Они опасливо покосились на закованных в доспехи суровых стражников-тургаудов, стоявших при мечах и копьях у входа белой юрты тысячника.
Выждав время, Плоскиня буркнул сквозь зубы:
— Подмаслить их старшего след. Без смазки-то... и бабе в щель не впихнёшь...
— Задумал шо? — остребенился Гурда. — Я на измену не ходок, брат. И ты меня не подбивай. Знаю, куда гнёшь... Я — вор и убивца, но не христопродавец. Иудой не буду.
— А ты на меня свои буркалы не таращь — выткну. Хто тебя, оболдоху, на ще целит? Я и сам сему не потатчик. Но вот когдась эти ироды тебя холостить будут — яйца резать... враз меня вспомнишь, есша поглядим...
Мысль об этом кипящей смолой окатила сердце Гурды, жахнула в темя, в застывшие жилы, разгоняя в них заржавелую кровь... И всё в нём тотчас взбурлило, поднялось — жаждой жить, рычащей мечтой уцелеть — любой ценой, вырвав себя из когтей сей страшной судьбы.
...Странным и чудным казалось пленникам, что татары (если не считать назойливой, скорой на пакость и расправу ребятни) ровным счётом не замечали их. За весь вечер им только раз, по приказу сотника Чан-жу, дали напиться воды... А перед закатом два нукера с саблями наголо проводили их за дальний бугор справить нужду да кольнули копьём в ляжку Гурду, когда тот, околевший от холода, попытался было ночью поближе подползти к сторожевому костру.
...Светало, на землю пала роса. Туман клубился над степью, змеился и крался в падинах и лощинах, лизал окатистые покрышки юрт, когда стража пинками подняла пленников и погнала их невесть куда вслед за игреневым[173] жеребцом тысячника Тынгыза, только что вернувшегося с объезда «дымов» своих воинов.
Добирались долго, обочь западной стороны стана. Гурда и Плоскиня не переставали дивиться: мощное это было зрелище! Такой боевой кочевой силищи им ещё зрить не приходилось: тысячи юрт. Каждое племя стояло строго своими рядами. Каждый род ставил свои палатки в круг, и эти малые круги образовывали громадный круг племени, а те, в свою очередь, многовёрстые границы самой орды. Земля вокруг юрт была отмечена заветренными и свежими кучами конских яблок, грудами белых бараньих и бычьих костей и множеством остывших костровищ... «Да сколько ж их тут?.. — холодел сердцем Плоскиня. — Мать-то их, суку... И это при том, что в рядовой юрте гнездится до десятка сих упырей».
...Но вот в светлеющем лазоревом небе графично очертились четыре юрты прославленного Субэдэй-багатура. Над двумя из них вился дымок, перед входом грозно торчали воинские значки — кедровые шесты с длинными конскими хвостами, массивными рогами буйволов и тяжёлыми гроздьями медных и серебряных бубенцов.
Не доходя часовых, нукеры Тынгыза ударами ножен опрокинули наземь урусов. Сам тысячник, спрыгнув с коня и пошептавшись с охраной, заступившей ему дорогу, скрылся в одной из юрт.
Субэдэй сидел в юрте Совета, на иранском ковре, облачённый в шёлковый синий, с широкой золотой каймою, уйгурский[174] халат — дэли, на скрещённых ногах белели изломами складок замшевые сапоги-гутулы с загнутыми вверх носами.
Освещённый дроглым светом очага, он правой рукой доставал из жёлтой толстокожей торбы отполированные до глянца лошадиные зубы и старательно выкладывал их в виде стрел — прямыми длинными стежками.
Рядом с ним на тигриной шкуре, с суровым непроницаемым лицом, восседал темник Джэбэ Стрела. Его смуглые, как тусклая медь, пальцы неторопливо перебирали яркие бирюзовые ядрышки бухарских чёток. Полководцы ответили лёгким кивком на поклон тысячника.
— Это они? — по-чахарски[175] спросил Субэдэй и уставился вытаращенным глазом на пленных урусов — выходцев из народа, раньше ими не виданного, с войском которого ему и Джэбэ ещё предстояло скрестить мечи.
Люди эти были лихого, вольного виду: рослые, широкие в плечах, с дремучими, до груди бородами, в драных длинных полотняных рубахах, кожаных портах и мягких поршнях из конской шкуры, схваченных на голени узкими ремешками.
— Великий багатур, и ты, Джэбэ-нойон! — тысячник, с почтением приложив правую ладонь к сердцу, поторопился сообщить: — Мой сотник Чан-жу доложил: этим урусам ведом язык кипчаков.
— Кто ваш такой? Откуда пришёл? Отвечай! — на ломаном кипчакском приказал Джэбэ.
Худо-бедно, услышав хорошо понятную им половецкую речь, пленники оживились.
— Кличут нас «бродники»... Наша судьба — бродить по Дикой Степи. Пращуры бежали в энти края от лютости княжей... Словом, вольные мы... Свобода нас греет.
— Твой урус не чтит ваших «конязь-хан», бежал от них... Убивал. Резал. Значит, твой — плохой, шакал и разбойник?..
— Будя тебе каркать на нас да напраслину возводить, уважаемый, — шныряя глазами по богатому убранству юрты, воткнулся в разговор Гурда. — Яки ж мы тэбе злыдни? Не разбойники мы и не то шоб бродяги. Вольные мы людыны... Охотники, бортники[176], рыбали. Гурда меня звати. Я вот...
— Ты кто? — Джэбэ, потеряв интерес к болтливому урусу, жёстко оборвал его и колко воззрился на второго, высокого, как тополь, бродника.
Плоскиня, доселе не знавший страху и удержу в рубках и драках, всегда готовый к броску и удару, рассчитывающий лишь на медвежью силу своих рук и плеч, вдруг испытал под этим ломающим волю взглядом страх. Звериным чутьём он сразу ощутил в сём немигающем, как у змеи, взгляде свою смерть.
— Зовусь Плоскиня, — хрипло и скупо прозвучал ответ. — За главного я у них... — бродник кивнул головой на Гурду. — Так уж на толковище — сходе нашем — браты порешили.
В юрте сгустилась гнетущая пауза. Субэдэй, не поднимая выбритой головы с седой косой на затылке, больше похожей на крысиный хвост, продолжал выуживать из торбы конские зубы и увлечённо выстраивал понятные лишь ему одному пунктиры.
Джэбэ Стрела, на время забыв о пленниках, бесстрастно косился на то, что делал одноглазый старик. Но, как ни старался опытный нойон проникнуть в суть хитрости багатура, он не мог наперёд угадать, что предпримет старый Барс с Отгрызенной Лапой.
Пленники между тем силились скрыть от врагов свои страдания, страхи и накипавшую ненависть. Оба в тайниках души лелеяли мысль, что их не оставит «вертоха» — случай и они вырвутся из цепких лап татарвы, а уж позже жестоко и беспощадно им отомстят за свои унижения и муки. Стоя смиренно у порога просторной юрты, под неусыпным дозором тысячника и двух увешанных оружием тургаудов, они прикидывали в уме все возможные и невозможные «уловы» для решительного рывка. Оба отчаянно готовились урвать момент, когда смогут выхватить из рук недругов мечи остры и пробить, выгрызть себе тропку на волюшку.
...Джэбэ, пощёлкивая каменным зерном чёток, продолжал следить за Субэдэем, вернее, за его рукой, коя с обезьяньей ловкостью перебрасывала лоснящиеся костяной желтизной зубы на широком куске разостланной белой кожи.
[173] Масть лошади — рыжая с беловатым нависом.
[174] Уйгуры — народность, живущая в пределах Северного Китая, а также на территории Средней Азии. Самоназванием уйгуров были их локальные наименования по месту жительства (напр. «кашгарлык»), а также по основному занятию («таранчи» — земледельцы).
[175] Язык монголов делится на ряд диалектов: чахарский, харацинский, туметский, ордосский, халхаский и др. Современный монгольский язык сложился на основе халхаского диалекта. Письмо монголов заимствовано от уйгуров в ХII-ХШ вв.; восходит через согдийский к одному из сирийско-арамейских алфавитов.
[176] Тот, кто занимается сбором, добыванием мёда диких пчёл; бортничество — примитивное пчеловодство в лесу с дикими пчёлами и простейший уход за ними.