— Добре!..
И ещё в одном споро сошлись князья: «каждый сам во главе своей рати идоши»; никто другому «не указ», «не помеха» и «пути-дороги не переходит».
Кто — удачливый да прыткий — первым поспеет к Лукоморью и разметает татарское «гнездовище», тот «по любви» и «чести» обязан будет поделиться с остальными дружинами.
...Все торжественно, как подобает, приложились ко кресту в присутствии архиерея и других высших чинов духовенства; клятва не преступить «обещанного слова» вершилась под величественный звон Святой Софии, заложенной ещё Ярославом Мудрым[185].
Обещали князья и то, что «ежели кто из них таки поднимет брань супротив другого, то быти всем заодно на зачинщика».
...И вот наконец, после всех передряг, раздоров, «братаний» и клятв, князья шумно вышли на двор размять ноги, оглядеться окрест.
Тёплый янтарно-розовый вечер пах свежеиспечёнными ковригами хлеба, нагретым солнцем смородиновым листом и чем-то ещё волнующим, обещающим...
Возле высоких стен гридницы протянулись ражие ряды всё тех же длинных дубовых столов, составленных челядью для пиршества, а на них... каких только яств не снесено, не поставлено! И оленина, и баранина, и боровая дичь, и телятина, и княжеские пироги, и жареные лебеди — пей-гуляй, душа мера!
Тут же, по обе стороны застолий, выстроились «по нитке» отроки в белых рубахах, при факелах; чуть поодаль расположились музыканты-песенники и скоморохи: рожки и дудки, бубны и трещотки, весёлые колпаки с бубенцами и колокольцами, красные порты в белый горох, размалёванные носы и щёки — вот потеха!
Да только не было её, потехи, на душе у князей... Трепала их лихорадка недобрых предчувствий; от здравий и напутствий звенело в ушах, ломило виски. То и дело поднимались пенные кубки: вино лилось рекою, но на душе по-прежнему скребли кошки... «Эх, земля Русская... свидимся ли ещё?..»
Чувствуя душевный надлом гостей, Мстислав Старый взял слово:
— Братья! Други боевые! Поход наш вельми опасный, дерзкий, но оттого и почётный! А главное, нет у нас выбора, нет другого пути... Крепит руку и душу сознанье, что поход сей не из-за юбки, не из-за пустой наживы... Не любовных утех мы ждём за Днепром, не добычи, а правой мести за русскую кровь! И вот ещё за что я хочу осушить с вами кубок. Родился ли где на земле тот человек, оный бы подчинил себе силу нашу?.. Верно, земли чужой нам не надобно... Но и своей никому не отдадим ни пяди! И пусть всяк супостат знает: всегда так будет. Во веки веков. Покуда светит солнце и текут реки!
— За Русь!
— За Русь! — ревело застолье.
Князья пили стоя, сшибаясь кубками. Просто пили. Гомон стоял ярмарочный. Вскоре над накрытыми столами загустел хмельной гуд пирующих. Куда ни глянь — всюду красные от вина лица. Сырые во хмелю взгляды, лоснящиеся улыбки, размётанные по плечам и лопаткам гривы волос. Бороды в хлебных крошках и рыбных костях: жирные пальцы, с хрустом разрывающие запечённых в тесте гусей и тетёрок, рты смачно чавкающие, жующие; расплёсканные бордовые кляксы вина на расшитых бахромчатых белых скатертях...
— Господь с нами! — раскачивая перед собою кубок, рычал Злат. — Время мечи омыть кровью поганого нехристя!
— Лю-бо-о!.. — подхватывали за столом, и уже с другого конца летело:
— Нам ли, русичам, да убояться кого? Враг побежит! Накрутим им холки!
— Препонов и рогаток нам нетути! На рассвете выступаем!
— Трепещи, Чагониз, пёс смердячий! Край твой близок!
А меж рядов с разносолами да заедками разнеслась трепотня-голготня шутов-скоморохов:
— Эй, господа, пожалуйте сюда! Жители посадские ближние и дальние!
— Ефим?
— А-а!
— Хрен на!.. Ворона-кума, галка-крестница, тоби ровесница!
И в помощь прежним высоким «козлетонам» гудящим колоколом грохотал чей-то игривый бас:
— Эхма — без ума, шо пялишься? Караул! Караул! Из-за вас наш Федул губы надул. Честной народ собирается, представление начинается!..
...Хмурясь, Мстислав Удалой вышел из-за стола распаренный, как из бани, отмахнулся от пьяных зазывных окриков. В отличие от других, он много не пил — держал подо лбом: наутро выступать. Да и кусок, по правде, в горло не лез. Раздумчиво глядя под ноги, он поднялся на верхнюю галерею великокняжеского терема. Маяло и грызло Мстислава то, что скривил он душой и не поступил так, как ему подсказывало сердце-вещун. Правота была на стороне князя Василько и ещё тех немногих трезвых голов, кто истово радел за то, чтобы выступить против татар «под одной волей». «Должно и мне было стояти на том, а не мириться... Застила тебе нажива глаза, помутила разум!..» Те оправдания и доводы, которые он мысленно подсовывал себе, были пусты и трещали, как ореховая скорлупа...
Единственное, что решил Мстислав для себя твёрдо: при первой же возможности склонить вождей принять предложение Ростовского князя. Убеждение это вызрело в нём, когда воевода Белогрив донёс весть с заставы... Но чтобы избежать дальнейших раздоров, ни князю Киевскому, ни кому другому Мстислав убежденья своего не выдал, наперёд зная, что большинство придерживается совсем другого мнения.
Сейчас ему хотелось увидеть князя Василько. Открыть ему своё сердце, излить душу, покаяться. Мстислав помнил, как выходил ростовчанин из гридницы... тот был чёрен от думы и заботы. Помнил и то, как Василько мрачно сказал: «Ох, вспомните меня... добром мы не кончим. Не так след воевать. Не богатства нечистых надо искать, а скопища их силы ратной. А уж идти вразброд, когда каждый чело от другого воротит... сие своей да волей накликать на себя гибель».
[185] «Шедевр архитектуры Киевской Руси Софийский собор заложен Ярославом Мудрым в 1037 г. Он был задуман и как главный христианский храм, и как политический центр Киевского государства. Не случайным было и посвящение его святой Софии. Главный храм Константинополя тоже был Софийский. Киев как бы провозглашал своё равенство со столицей Византийской империи...» // Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII-XV вв.