...Князь галицкий Мстислав глубоко вбирал льющийся со всех сторон благовест и крепко ударял себя в плечи и грудь двуперстой щепотью, осеняясь знамением. И все крестились вместе с ним, как перед сечей...
Окружённый многоцветным половодьем просветлённых лиц и хоругвей, наполненный сберегающими словами молитв, он ощутил наконец душевное облегчение, словно упал с его плеч могильный камень, а сам он слился с шествием, песнопениями, чарующим мерцанием церковных риз... И вот уж, не различая молитвенных слов, подчиняясь лишь таинствам торжества, вдохновенным голосам певчих, его жёсткие губы стали шептать молитвы. Он взывал ко всем тем, кто смотрел на мир с сочных киевских небес, из-за белых кружев проплывающих облаков. Нет, он не выпрашивал благ для себя и не стенал о продлении срока дней своих во славе, но взывал к Небесам... Взывал истово, чтоб откликнулись Они и вразумили наконец этот погрязший в безумстве, корысти, вероломстве и зле мир, в котором он, Мстислав Удатный, тлел, погибал без цели, прожигая дни свои, как и другие князья, в буйных пиршествах, диких охотах и братоубийственных стычках.
— Господи Боже, ненавидящих и обидящих нас прости, Господи Человеколюбче. Благотворящим благосотвори. Братиям и сродникам нашим даруй яже ко спасению прошения и жизнь вечную. Уговори князей стояти дружно, любовно за Русь, забыв обиды и распри. Возьми, Владыко, жизнь мою, коли на то жертва нужна! Больше у меня, раба Твоего, нет...
Князь продолжал молиться, а вольный ветер с Днепра перебирал и забрасывал за его плечи длинные русые пряди волос, в которых, как в речных струях, играло солнце... Мимо на холсте несли тёмную, в серебре, огромную икону: Великая глава Спаса, а за ней ещё и ещё — все украшены гирляндами из цветов... Видны взмокшие головы, ясные лысины на солнце, напряжённые шеи, взирающие глаза, в натуге — в мольбе к Богу.
У ступеней каменных от радости задыхается в захлёбе чей-то голос:
— Оно Господня сила, у ликах священных явленная... Заступники наши все, молитвенники Небесные! Дывись, брат! Думаешь, шо... земное це? Ни-и... це уж самое нэбо движется землёю грешной... прославленные все, увенчанные... Христовы слуги... подвигами освеченные навеки... сокровища благих...[155] А мы все грешные, сквернословы, жадюги, чревоугодники!.. Кайся, брат, не жалей лба!
— Милостив Господь, и Пречистая у нас заступа!.. — тянут высокими голосами певчие.
...Могучие воины рухнули на колени, как трава под косой. Кой-кто из чувствительных в слезах и покаяних пополз... понёс радости и сомнения Пречистой.
...И вновь мелькали хоругви, певчие в кафтанах — цветных, откидных, подбитых — и великое духовенство Киева в серебряных и злачёных ризах; причетники, дьяконы, протопопы в лиловых камилавках[156], отроки в стихарях, с рипидами[157], с зажжёнными толстыми, в руку, восковыми свечами; на золочёных древках лики крылатых херувимов[158], дикирии и трикирии[159], кадила... и вот просияла золотым слитком высокая митра[160] архиерея[161]...
Пели «Царю Небесный»... Процессия торжественно обошла великокняжеские чертоги, щедро окропив святой водой людей, стены и землю. И вот уже последние стяги замаячили у ворот. Не видно стало блеска — одна сплошная чернота колышущихся спин и голов горожан...
Галдящая детвора облепила горохом галереи[162], заборы, деревья... Златоносное празднество медленно уходило, а вместе с ним на душу исподволь опускалась светлая печаль, в которой продолжал слышаться тонкий звон сталкивающихся хоругвей и, казалось, был виден их священный блеск.
Князь киевский Мстислав Романович, так и не дождавшись гонцов с севера от властного и надменного князя суздальского Юрия Всеволодовича, с началом крестного хода вышел к собравшимся свитам.
На высоком белокаменном крыльце княжих хором сперва вычеканились парами двадцать дружинников, все как один видные — косая сажень в плечах, в кольчугах, броне и шлемах, при мечах и коротких, для ближнего боя, копьях. Рослые латники сошли по ступеням и замерли по обе стороны «спуска», ожидая своего властелина — Мстислава Романовича.
Он объявился не сразу; тяжёлым господским, во всю ступню, шагом вышел под свод, сопутствуемый челядью. В его строгих, уставших глазах дневали тревога и ожидание. Крепко побитая сединой, расчёсанная на две стороны борода, крест и золотой образ на груди, долгополый парчовый кафтан с кистями, весь иконописный облик князя наводили больше на мысль о его духовных бдениях и ночных молитвах, нежели о ратных заботах.
Опираясь на кедровый посох с золочёным орлом, князь спустился по лестнице и задержался на последней ступени тогда, когда процессия с выносом всех хоругвей завершила свой ход вокруг стен киевских палат. Каждое движение его было налито твёрдой медлительной! уверенностью, зрелой силой, и только взгляд — чуть растерянный и подозрительно косящийся на собравшихся — выдавал его скрытую неуверенность.
— Милости просим, гости желанные! — Железный конец посоха жестоко ударил о камень ступени, высекая искру. Копья стражи заколосились остриями к небу, пропуская ясновельможных князей.
Двадцать пять князей Южной Руси поднялись и прошли в обширную гридницу киевского владыки, чтобы «решити, шо делати, як быти».
Расположились и сели за широкими и длинными, в несколько сажен, дубовыми столами, составленными по примеру башенного зубца — П-образно. От Мстислава Романовича, сидевшего в центре, по обе стороны рассаживались те, кто был ближе всего в родстве с киевским князем; далее по нисходящей устраивались друзья-сподвижники, те, кто держался нейтралитета и, в самых концах, кто сам не так давно с огнём и мечом ходил на Киев...
...Первым, как водится, взял слово хозяин. Ещё прежде, покуда прибывшие с разных концов Южной Руси визитёры рассаживались по разным «крылам» застолий, следуя указаниям распорядительных княжеских тиунов, сам князь не терял времени, прицельно всматривался в лица, прикидывал расклад сил, делал выводы, о чём-то советовался со своими воеводами, кивал Белогриву, при этом продолжал держать отличную от других осанку и гордую манеру носить голову, окольцованную золотым киевским венцом.
— Ещё раз примите нашу признательность, преславные князья. Верил, не сомневался, что вы прибудете. Не оставите колыбель земли Русской — Киев. Время нам вспомнить заповеди Господни! Ежели ненавидим и гоним кого — терпи! Ежели хулим — моли! Ежели чего лишаемся — смирись и терпи!..
— Погоди, не серчай, князь великий, за дерзости наши, да только кому ты о покаянии и слезах твердишь? Чай, князья перед тобой, а не челядь со смердами... Воины, а не бабы с детьми малыми! — крикнул кто-то из дальнего ряда.
Его поддержали другие:
— Негоже так с нами!
— Дозволь, княже, правду знати! Зачем сзывал нас? Его спасать?! — Курский князь смерил ненавидящим взглядом хана Котяна, коий был здесь же и восседал по правую руку от своего зятя, князя галицкого Мстислава.
Всегда уверенный в себе, с дикой вольностью в сумрачных очах, он нынче напоминал затравленного степного хищника, посаженного на цепь. Как волк на псарне, чувствовал он себя в гриднице киевского князя, среди старых врагов.
Живчик сильнее заморосил тёмное веко Котяна, судорога наплыла от угла сжатых губ, когда угрозы и проклятья стрелами полетели в его адрес.
— Княже премудрый, благословление да достанется твоему роду! Да умножатся твои бараны! Да расцветёшь ты, как сад! Небо да обрадует тебя!
Грузный Котян перевалился горой через скамью; колченогой походкой бросился под защиту киевского владыки. Яркая радуга перстней вспыхнула на ханских пальцах, коснувшихся струганых половиц... Затем они тронули шитое золотом одеяние Мстислава Романовича.
— Хай-яй-яй! Не погуби, всевидящий... — захлёбываясь сипящей одышкой, заклокотал половец. — Ты прежде был ласков ко мне, как и я к тебе! Будь нам вместо отца, покровитель! Приход твой да будет к счастью! Помоги изгнать кровожадных псов Чагониза. Говорил, клянусь землёй, ещё раз повторю. Обороните нас! Если не поможете нам, все мы нынче иссечены будем... Надо мною и так вся степь смеётся... Вижу, злорадствуете и вы... но знайте: ваш народ завтра костьми поляжет! Кровью клянусь, всем нам надо соединиться и обороняться одной силой! Полный колчан стрел и о колено не переломишь.
Из-за столов засвистали, загорячились:
[155] Шмелёв И. Лето Господне.
[156] Высокий цилиндрический, с расширением кверху головной убор православных священников, даваемый как знак отличия (греч.).
[157] Своеобразные опахала, сделанные из тонких кож или павлиньих перьев; рипидами отгоняют мошек, бабочек и т. н., дабы они не угодили в чашу (греч.).
[158] В христианской религии — ангел высшего чина (греч.).
[159] Церковные светильники о двух, трёх, семи и двенадцати свечах (греч.).
[160] Высокий, с круглым верхом позолоченный и украшенный религиозными эмблемами головной убор высшего духовенства и заслуженных православных священников, надеваемый при полном облачении (греч.).
[161] Общее название для высших чинов духовенства православной церкви (епископа, архиепископа, митрополита, патриарха) (греч.).
[162] «Жилища рядовых людей Киевской Руси мало чем отличались от построек восточных славян VII-IX вв. Иначе выглядели хоромы знати. Они были просторны, украшались росписями, отличались богатством внутренней отделки, имели деревянную башню-терем (часто не одну). Многочисленные деревянные постройки соединялись галереями, переходами. В X в. созревают условия для появления монументального каменного зодчества. Тогда же города стали иметь мощённые деревом или камнем улицы. Мостовые достигали в ширину в среднем 3-4, а иногда — и 6-7 саженей. Когда мостовая снашивалась, поверх неё настилалась новая. Археологи установили, что на Хороньей улице (Новгород) было 25 настилов, относящихся к X-XV вв. В течение 500 лет улица настилалась 25 раз, т. е. один раз в 20 лет! Для сравнения скажем, что в Париже первые мостовые появились только в XII в., в Лондоне — в XV в.» // Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII-XV вв.