— Эва, куды хватил, ирод чёртов! Видать, на славу ему, холере лешачьей, засветил меж глаз Чаганай! А-ха-ха-а-а!
— Да пёс с ним, браты! Не впервой нам встречати гостей незваных!
— Князю киевскому предстоит дело сие... вот пусть он и горюнится!
Дальние «крылья» столов вновь загудели, зароптали недобро, дубовые столетни задрожали под каменным градом кулаков... И в «красном углу» с неизбывной, стылой тоской осознали: «Нет и не будет среди князей одной братской любви, нет одной воли, и говорит в них давнишняя ржа, и жгут их старые счёты».
— Да рази ж... втолкуешь таким... Горячи, как жеребцы необъезженные: глядишь в их сторону и зришь только мёрзлую тьму в терновых шипах... — Князь киевский с нескрываемой досадой открыто глянул на двоюродного брата Мстислава.
Тот сидел неподвижно, стиснув зубы, будто окаменел, и смотрел с холодным презрительным прищуром. Внутренне всё в нём противилось оголённой правде, грязной изнанке всех старых клятв и заверений... Впервые пришлось ему столь близко, едва ль не в упор узреть всю гиблую суть русской раздробленности.
«Пресвятая Троица... как скоро, однако, забыли вы, иуды, про крестный ход, про “слёзы покаяния”... Это так-то вы алчете потушить пожар — кипящей смолой? Да уж, воистину незрячие увидят, а глухие услышат... Вам бы, лиходеям, только игрища да забавы с вином хмельным до звериного визгу! Богатыри ломаные...»
Его стерегущие глаза видели, как вновь вспыхнули грозно очами, нахохлились непримиримые князья... Того и гляди, расправят крылья, сорвутся друг на дружку в неистребимой страсти заклевать соперника, кровника.
Из-за столов полетели новые голоса, перебивая друг друга, смешались в дикий грай:
— Половцам смерть! А сего кровопийцу на кол! Ишь, Удалец, пригрел аспида[163] на груди... Попался, гад!
— Четвертовать хана! И вся недолга!
Мстислав бросил взгляд на своего тестя, ещё вчера грозного и сурового хозяина Дикой Степи. Тот весь дрожал, как осиновый лист, немигающие глаза его скакали по бородатым лицам озлевших русичей. Мотая головой, будто уклоняясь от ударов, он ловил раскрытым ртом воздух, со сведённых судорогой губ слетали невнятные то ли мольбы, то ли проклятия.
— А-а-а-ах-х! — как задушенный арканной петлёй, захрипел Мстислав, бросая стальную перчатку на рифлёную рукоять меча. Серые льдистые глаза вспыхнули синим огнём. — Да за такие слова, стервецы, языки вам вырвать да глаза выколоть м-мало!
У дальних бойниц гремливо загрохотали опрокидываемые лавки. Курские и полоцкие князья тоже схватились за мечи и булавы.
Буйная братия, замерев, смотрела то на киевских дружинников, густо ощетинившихся копьями, то на разъярённого галицкого князя, в руках которого хищно мерцал длинный прямой меч.
— Смелая речь, Удалец! Дашь ли ответ за неё?
— Я и смелее говаривал, когда дело за правду вставало! Схоронись, Елесей! Не стой у меня на пути... Не порть поганым языком историю, оной не ведаешь!
— История не леденец — языком не испортишь! — Пылающие багровым огнём скулы курского князя схватились испариной. Мгновение-другое рыжеволосый курянин стоял совершенно безмолвно, шевеля узкими губами, затем схаркнул: — Сам не заходись, Мстислав!.. То мы не знаем, где и какой кровью омывается твой меч!
— Что-о?
— А то! Ты сам вор и злодей! В глотке нам твоя опека поганых половцев! И заруби: земля черниговская ещё не впитала крови братьев наших Ольговичей от твоего набега![164] Ты ж — опять за своё! Мало Галиции, Волыни? И в Киеве, и в Смоленске родичи твои сидят на престолах!.. Всю Южную Русь подмять под себя решил? Погодь гоношиться! Всяк знает, мы здесь, чтоб биться за Русь... Ты ж — токмо за себя! Ты и умеешь одно — убивать!
— Молчи, пёс! Ты сам-то, кость курская, не для сего ли зван в Киев? Али тебя силком на аркане притащили пироги с зайчатиной трескать? Да кр-ровь нашу слизывать?
— Будь ты проклят, выкормыш Ростиславичей!
Противники стояли лицом к лицу, каждый по достоинству оценил силу и ловкость соперника; оба поняли: малейшая оплошность может стоить им жизни.
— Что, Елесей, смерти жаждешь своей?
— А эт мы посмотрим.
Рыжеволосый Елесей стал медленно продвигаться вперёд, выбирая момент. В каждом движении чувствовался тёртый боец, отлично знающий себе цену. Он плевал на громкую славу непобедимого Мстислава Удатного. Он сам был первым «мечом» среди своих и до сих пор не знал поражений.
Мстислав Романович подошёл к ним в упор. Он весь дрожал, сверкающие глаза его скрестились попеременно с дикими взглядами кровников и подавили их тяжестью гнева.
— Дово-о-ольно! — Окованный железом посох киевского князя яро вонзился между мечами противников. — Не сметь! Нашли, где кровь проливать! Мечи! — грозным, не терпящим каких-либо возражений голосом приказал он. — Ну!
Подоспевшие дружинники силой вырвали оружие и оттеснили того и другого к своим местам.
— Теперь все остальные! — резко поднял голос Мстислав Романович. — Сдайте подобру оружие от греха... Али заповедь предков забыли: «Гостевать идёши, остави мечи и копья за вратами!» Не по закону сие. Не по-людски.
[163] Род ядовитых змей, распространённых в южных странах; здесь: злобный, коварный человек (просторен.).
[164] «Смерть Романа Галицкого в 1205 г. открыла галицкую землю для вражьих вторжений. В 1206 г. в Галиче утвердились князья из рода Ольговичей — сыновья Игоря Святославича. Но в 1211 г. они были свергнуты и казнены. В 1214 г. Галицко-Волынское княжество было разделено Польшей и Венгрией. По заключённому ими Сепешскому договору Восточная Галиция с Галичем досталась ветрам, Западная с некоторыми Волынскими городами — полякам. Лишь Владимир-Волынский с прилегающими городами удержала для своих сыновей Даниила и Василько вдова Романа Анна. В 1215 г. из Новгорода приехал “просити себе Галича" Мстислав Удалой (Удатный). Источники не позволяют установить, кроется ли за этим выражением летописи попытка военного вторжения в галицкую землю. Возможно, Мстислав просто хотел разобраться в происходивших на юге событиях и рассчитать свои силы. Решительно вмешался он в галицкие дела в 1217-1218 гг. Летопись объясняет действия князя стремлением защитить православную веру от преследований венгерских католиков. Вероятно, это было всё же не столько причиной, сколько поводом. Откликаясь на просьбу польского короля Лешека (кстати, тоже католика!) о помощи против венгров, Мстислав Мстиславич вынашивал поистине грандиозные планы. Изгнав из Галиции венгерского королевича Кальмана, он сам стал галицким князем. Его дочь Анна была выдана за 18-летнего Даниила Романовича, правившего на Волыни. В Киеве и Смоленске сидели на престолах его двоюродные братья. В Новгороде княжил племянник. Таким образом, Ростиславичи овладели почти всей Русью, изолировав Ольговичей в Чернигове и Юрьевичей на северо-востоке. Этим замыслам не суждено было сбыться. В 1219 г. Мстислав рассорился с Лешеком и потерял Галич. Правда, после двух походов он сумел окончательно утвердиться в этом городе в 1221 г., но как раз в это время Ростиславичи лишились Новгорода. И все же их влияние было велико: они контролировали почти всю Южную Русь» // Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII-XV вв.