— Ой, жесть какая! — проговорил Имре, чуть ли не залпом выпивая чашку обжигающего чая целиком. — Если что, я чувствую себя одновременно очень мертвым и очень живым. Эти ваши бани… они даже лучше, чем эти ваши лавины, — проворчал он.
Это и впрямь бодрило и придавало новых ощущений. В частности, Имре понял, что все годы, что он считал себя мертвым — он был не совсем мертвым. И даже когда начал чувствовать себя живым после них — все еще не был живым. А настоящая жизнь была где-то тут — в пледе, в шоке.
Напротив южанина, который каким-то хреном король-анатэ Севера.
И который проделал тут с ним нечто невообразимое, а теперь хитро улыбался и подливал чай.
========== 50. Перед прочтением — сжечь ==========
Томаш хотел прийти на помощь — судя по задумчивому лицу Стево, тот получил письмо на незнакомом языке или просто с использованием непонятных слов. Но Стево остановил его жестом и отошел подальше, чтобы не советник мешал анализировать мысли и чувства. Томаш оскорбился, зато понял: письмо не политического характера, а личного. Очень личного. А поэтому — совершенно непонятное Стево, так как в личных делах главком разбирался еще хуже, чем в дипломатии. Особенно последнее время.
Пару дней спустя, когда они пробирались через пургу, Стево негромко спросил, будто надеясь на то, что Томаш его не услышит. Но Томаш услышал и, более того, сразу понял, что речь идет о злополучном письме.
— Как можно подделать стиль рисования? И, главное, зачем он пытается сделать мне еще больнее?
На самом деле, ответ не требовался. Любые слова эту ситуацию не прояснят. Хотя со стороны казалось, куда уж понятнее?
Чем ближе они продвигались к северной столице, тем меньше в войске болтали о сердечных чувствах главкома и больше — об окончательном покорении бунтующих ледышек. На привалах обсуждали, кто, что и как сделает с Диасом — которого не называли королем-анатэ, а все чаще мятежным омегой, забывшим свое место. Из уважения к Стево, никто не говорил о Джее, но про то, как весело мальчишка-король будет болтаться на виселице, придумывали анекдоты.
Томаш не разделял их оптимизма. Он помнил, как они добирались сюда в прошлый раз, и умел считать. До сих пор войско не вступило ни в один бой — северная земля до столицы заселена редко, мелкими деревушками, а еще чаще — кочующими племенами, у которых даже взять нечего. И тем не менее, каждый день Север забирал жизни южан. Холод, бесконечная ночь, дикие звери, которые вполне себе считали людей не опасностью, а пищей, и сами нападали, стоило солдатам отбиться от группы.
Воины утешали себя тем, что согреются в битвах, а после — в северных банях и постелях северных омег.
Эста некоторое время не писал Стево. Томаш знал — это тонкий ход, намек на то, что он все, что хотел, сказал. Покорить Север. Джея вернуть на Юг. Диаса тоже. Ну или убить. Лерроя — только убить.
Стево был воином, он оправился после жуткого ранения, потерял руку, заразился злостью и решительностью. Он ехал побеждать, вернуть брату Север, а себе — честь. Но… в нем горел пожар другого рода и не было никакой гарантии, что он станет прежним, что Джей не сломал его изнутри. Томаш опасался, что теперь рядом с ним не Штефан Непобежденный, а второй Эммерих Яростный. В плохом смысле.
Письма на северном языке, которые приходили лично Томашу, он не открывал и не хранил, а сразу скармливал огню. Написанные тем же почерком на южном — тоже. Никакие объяснения и оправдания были ему не интересны, для себя он все решил и не испытывал сомнений.
И у него внутри тоже кое-что сломалось.
Враги снова были врагами, бунтовщики — бунтовщиками, а северные омеги — предателями.
Куда уж понятнее?
****
Диас прочел письмо южного короля, наполненное плохо скрытой ненавистью и повелительными компромиссами. Если опустить дипломатическую чушь и лишние слова, коих в южном, а Эста разумеется и не подумал использовать северный язык, было предостаточно, суть сводилась к следующему: Эстаапан Великий готов смилостивиться и простить мятежника — исключительно из уважения к памяти о его покойном супруге короле Рейгане. Но только в случае, если Диас сдастся еще до прихода Стево, отдаст себя и сыновей на милость Эсте, добровольно пустит южных солдат в столицу и станет исполнять все требования и приказы. И тогда, может быть, их не убьют.
Ничего нового и удивительного. Диаса больше интересовал почерк Эсты, чем содержание послания. Он задумчиво рассматривал завитушки букв и думал, умеет ли Эста рисовать, как Барток и Имре?
Он ждал сыновей, Зеина и Имре, чтобы показать им письмо и сделать вид, что обсуждает с ними дальнейшие действия.
— Анатэ, — первым пришел Леррой, он приблизился и привычно уткнулся носом в висок анатэ, заурчав. Пока они были наедине, он все еще позволял себе такие детские нежности.
Он изменился после выздоровления. И Диас старался понять, что именно стало другим. Сын расправил плечи и приподнял подбородок, не отводил взгляд, как делал раньше, не заикался, когда начинал говорить, и голос был слышен, несмотря на то, что он его не повышал. Диас немного боялся. Леррою не было и десяти, а он, проснувшись утром после ритуала, стал смотреть на мир взрослыми глазами.
Раньше Леррой выглядел жалко на фоне Джея. Теперь все поменялось. Беременность сделала Джея слабым и болезненным. Точнее, Диас хотел так думать, хотя на самом деле, причина не в ребенке, а в его родителе и в том, что Джей страдал от своей любви. Диас хотел бы помочь, но было нечем. Никакие слова не могли утешить сына и вылечить разбитое сердце. Все чего он хотел — быть рядом со своим извергом. И Диас отлично его понимал — каждый омега рано или поздно находил личное чудовище.
Пальцы Джея были изранены неумелыми попытками шить — даже наперстки не спасали. Он был тихим и целыми днями мастерил для Стево шубу. Диасу было его жаль.
Он передал письмо Леррою. Джей читал, заглядывая брату через плечо. Его лицо покраснело от гнева, а ноздри раздувались, он стиснул челюсти — явно для того, чтобы не начать сыпать ругательствами немедленно.
Пока они читали, пришли Зеин и Имре. Диас мимолетно оценил их рядом, а после взглянул на Зеина так, что понятливый лорд дикарей с легкой усмешкой отошел от южного принца.
— Я не понимаю, чего он хочет, — признался Леррой, передав письмо Зеину. Он был на удивление спокоен. Не в пример Джею, который все понял. Ну, насколько это было ему подвластно и, кажется, пытался воспламениться.
— Чтобы Ваше Величество, король-анатэ и принц Севера встали перед ним на колени, отказались от всех титулов и любой власти и позволили ему решать вашу дальнейшую судьбу, — расшифровал Зеин.