Наследие: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Их обычное окружение, их странные, но привычные вещи были удалены из дома, но Катракилисы и Гальени продолжали бродить по дому. Их шаги отдавались в моей голове, сливаясь с шелестом неустанно ползающих личинок древоточца. Не хотел я больше ничего общего иметь ни с этим семейством, ни с московским патологоанатомом, ни с ангелом смерти, ни с парой замороченных часовщиков. Я отказался наследовать их лавочку, не хотел быть их преемником, потому что прекрасно знал, куда меня это заведет. Мой уровень железа в крови был абсолютно нормален. Я не Хемингуэй. Конечно, отец мой был врачом, но он принимал пациентов в шортах. Я не написал ни одной книги. У меня не было ни брата, ни сестры, ни потомков. Но в моей голове были эти твари, и я не знал, кто их туда поместил.

Без мебели комнаты казались гораздо просторнее. Потолок устремлялся под небеса, каждый звук отдавался неприятным эхом. Целыми днями, как когда-то в Ки-Уэсте, я ходил пешком по улицам города, бродил по непонятной, непредсказуемой траектории, переходя с востока на юг, поворачивая с севера на запад, кружа по кортам, начиная бесчисленные дантовские партии против лучших игроков всех времен и народов: Гуарита, Ками, Ечевариа, Этчалус, Ирасторца. Мы играли перед полными трибунами Герники, Гаваны и Бриджпорта. В Майами. У себя дома я вытаскивал неберущиеся мячи, подскакивал на доселе недостижимую высоту, отправлял мяч в стену со скоростью звука. Никто в жизни не видел такого игрока. Директора предлагали мне умопомрачительные контракты. Эпифанио и Спартанберг каждый вечер были моими гостями и ели за лучшими столиками второго этажа. В баре что-то рассказывал Синатра, бурно жестикулируя и воздевая руки, кружком стояли Дикинсон, Кейдж и Ньюмен, потрясая своими жетонами на ставки, женщины и мужчины выкрикивали мое имя, все ставили только на меня. У меня было сердце из стали и золотые руки.

Во время этих марш-бросков «Джай-Алай» никогда еще так не оправдывало свое имя: счастливый праздник.

Стерев к вечеру ноги, падая от усталости, я хотел предаться отдыху. Но, как только я открывал дверь своего катафалка, полчища гусениц-древоточцев принимались за работу. И тогда я не ложился спать. Я сидел в кресле. И перед моими глазами проходили стройным рядом фантазии на тему скотча, наган 1895 года, спидометр мотоцикла «Ариэль» и переднее сиденье автомобиля с белым мертвым лбом часовщицы. Иногда древоточцы задавали мне вопросы, на которые я не мог ответить. Например, они спрашивали меня, как это я двадцать лет подряд мог ездить на машине, в которой покончила с собой мать. Садиться на то же самое место. Думать, когда включить поворотник. Включать дворники. Опускать стекло, к которому ее голова прислонилась в последний раз в жизни.

Тогда я стал принимать разные виды анальгетиков, но обезболивающие не влияли на шум и шелест древоточцев. Наоборот, личинки наслаждались кодеином и трамадолом, который я пытался применить против них, они будто даже становились активнее.

У меня не было другого выхода, кроме как днем нарезать круги по городу, вечером вести беседы с мертвецами, а ночью давать насекомым возможность резвиться, как хотят. А какие еще варианты? Разве врач в здравом уме отправится к другому врачу на консультацию, чтобы попросить избавить его от семейных призраков в лохмотьях, от пациентов, накачанных панкуронием, от зародышей жесткокрылых и их бесконечной возни и шорохов, от тоннелей, прогрызаемых ими в черепной коробке и лобных долях? Как объяснить невропатологу, что я чисто физически ощущаю контакт этих маленьких холодных гусениц с моим мозгом? Я назвал этот феномен синдромом Катракилиса, но врачу это название ничего не скажет. Мне неважно, что потом они станут обычными насекомыми. В настоящий момент они заморожены, маленькие деревянные замороженные волоконца, карабкающиеся внутри моего организма. И при этом они еще к середине ночи объясняют мне, что я подошел к такой границе горя только потому, что всю жизнь принимал неправильные решения, делал неверный выбор. Все прекрасно знают, что люди моего типа, нерешительные мямли, прокрастинаторы и трусы, притягивают к себе злой рок, внезапные смерти, хорею Хантингтона, призраков и привидений и даже примитивные формы жизни типа личинок насекомых, поскольку хотят избежать осознания своих ошибок.

Я прожил так, думаю, около месяца — весь во власти охвативших меня навязчивых идей, мучительных и тлетворных, практически без сна, питаясь в основном сухим печеньем. В начале апреля я вдруг обнаружил, что нахожусь в больнице, куда меня поместили после того, как я потерял сознание на улице. Дело было так: я проходил через аллеи Франсуа-Вердье, и внезапно, на пешеходном переходе, свет померк в моих глазах. В больнице меня обследовали, просканировали с ног до головы и исследовали мой мозг, долька за долькой. Изучив полученные результаты, доктора снова начали расспрашивать меня о симптомах, и я, измученный за эти четыре чудовищные недели, раздавленный морально и изможденный физически, все-таки признался и рассказал о своих проблемах с личинками древоточцев. Меня тут же перевели в отделение пограничных состояний, где врачи обладали навыками и материалами для борьбы с тварями подобного рода. Доктор, без сомнения видавший и слыхавший много всего и похлеще, принял меня в своем кабинете и выслушал точь-в-точь так, как я принимал и выслушивал своих пациентов несколькими неделями раньше. На его лице написаны были разочарование и утомление, совершенно такие, каким полагается быть у привратника пресловутого борделя. «Я вижу, что вы врач, так что я не буду рассказывать вам всякие истории. Скажу прямо: ваше состояние похоже на острый галлюцинаторный психоз. Все, что вы описываете, достаточно типично. Я так понял, что вы к тому же были последнее время чрезвычайно возбуждены. За последние месяцы не сталкивались ли вы с профессиональными или семейными проблемами, или возможно, смерть близкого человека, или какая-нибудь личная потеря?» Я легонько мотнул головой, желая сказать «нет», но из моих глаз тотчас же полились слезы, демонстрируя ровно обратное. «В первую очередь вы нуждаетесь в отдыхе. Мы оставим вас здесь на три-четыре дня, будем лечить с применением нейролептиков и транквилизаторов». Потом он одарил меня заговорщицкой улыбкой и добавил: «Нет лучшего инсектицида для этих тварей».

К концу недели меня уже выписали. В голове воцарились тишина и покой, я мирно спал и сбалансированно ел. Лекарства несколько замедляли процесс непосредственного созерцания сущности, но ясность мысли я сохранял. Я знал, что, если постепенно снижать дозы, все вернется на свои места.

Я сперва испугался великой пустоты и упрямых фантомов, дожидающихся меня дома, но медикаментозного коктейля, который мне прописали, вполне хватало, чтобы сделать обстановку более приемлемой и держать мою семейку на расстоянии. Несколько дней спустя — я давно вынашивал это решение — поставил дом на продажу, и к середине августа нотариус уже подписал договор. Менеджер по недвижимости вмиг устремился на предложение и тотчас же нашел покупателя. Архитектурный проект маленького коллектива, три этажа, одиннадцать квартир — там, где прежде жила одна семья. Времена менялись, менялась и система кодировки. Если Катракилисы пожелали бы по-прежнему жить в этом месте, они должны были бы уважать правила сообщества и приучиться жить в скученности и тесноте. Перед тем как навсегда покинуть дом, я разбросал пепел отца по его саду. Теперь ему придется иметь дело с начальником стройки.

Потом я сложил то немногое, чем владел, в багажник «Триумфа» и отправился в баскские земли. Я поселился в отеле в Байонне, пока искал жилье. В конце концов я снял маленькую квартирку в Ондариббиа, по-французски называемая Фонтаррабиа, в Испании, на другом берегу Бидассоа. Я жил на последнем этаже здания, в котором было одиннадцать этажей, выходящем прямо на бухту, расположенного по адресу, который человек, скованный смирительной рубашкой лекарственных препаратов, был совершенно не в состоянии запомнить: Рамон Ирибаррен Пасеалекуа Ибилбидеа, 10.

Везде, куда хватало глаз, береговая линия и мраморная поверхность океана. Бесконечный мир. Чтобы поехать во Францию, я пользовался рейсовым катером и спустя несколько минут оказывался уже в Андайе. Я мог пешком ходить за покупками, кататься как сыр в масле, несколько раз в день переезжать из страны в страну. Деньги за дом позволяли мне жить, не работая.

Мне легко удалось справиться с синдромом отвыкания, и мое состояние весьма улучшилось. Я ездил на машине на вершину Жезкибеля и смотрел, как зарождаются зимние бури. Я смотрел, как эти силы вступают в действие, вздыбливают океан, сметают со своего пути все, что препятствует движению. Я глядел на эти ураганы и вспоминал силу волн, грызущих камни возле дома в Сокоа, у которого не было другого вывода, чтобы всеми силами вцепиться в скалу и цепляться за землю.

Январь 2001 года. Дождь, практически всю зиму дождь. Небо, скупое на свет, доступное только в определенные редкие часы посещения. Некое душевное и умственное отупение, которое я принял сперва за умиротворение. Слишком много сна. И потихоньку — возвращение моих родственников. Им не понадобилось много времени, чтобы обнаружить меня и узнать мой непроизносимый адрес. Их охота началась в тот же день, когда я перестал принимать лекарства. А дальше они пустили все на волю времени, поскольку оно работало на них, с самого начало было на их стороне.

В конце месяца я принял решение.

Гусеницы-древоточцы вернулись. Они тоже взяли мой след. И, появившись, принялись за дело. Сначала осторожненько, легонько, в первые часы ночи, потом активнее — к утру. Ледяное касание их телец, проделывающих ходы в моем теле, было отвратительно. Как и шум их челюстей, прогрызающих мясо и кости. В самый ужасный момент ночи, когда строительные работы приобретали максимальный размах, я закрывал глаза и, чтобы перекрыть эти звуки, в полный голос повторял: «Kvinnen I mit liv, Kvinnen I mit liv». Я пытался черпать силы и помощь везде, где только мог. Digmus paradigmus. Днем все тоже стало по-прежнему. Бесконечные марш-броски. Вверх по улице Рамон Ирибаррен Пасеалекуа Ибилбидеа, потом на рейсовый катер, потом проход по пляжам Андая, потом возвращение домой на катере. И на следующий день поход возобновляется, я поднимаюсь на вершину Жезкибеля, пешком, по горной дороге, как домашнее животное, потерявшееся по дороге из Сантьяго-де-Компостела. Надо было разбить о скалу все дни, один за другим, расколотить их вдребезги. И если мне это удавалось, я мог воспользоваться часом-другим передышки перед тем, как начнется ночная сарабанда.

Я пытался не слушать того, что происходит в моей голове, но не удавалось. Это было так же немыслимо, как попытаться противостоять «волне Дропнера», подняться в одиночку против тридцатиметровой громадины. Digmus paradigmus. Мое детское заклинание больше не имело никакой силы. Священный союз древоточцев и семейки практически довершил свою задачу. Им понадобилось сорок четыре года, чтобы превратить меня в одного из своих. Силы мои иссякли, но я как-то поутру сумел собраться, сосредоточиться и вновь начать лечение. Мне необходимо было достаточно ясности ума, чтобы доделать кое-какие дела, урегулировать последние вопросы.

Насекомые временно впали в спячку, а семейка отправилась в путешествие по темному коридору.

Я отправился к нотариусу, чтобы назначить своими единственными наследниками Оливию Гарднер и Джои Эпифанио. «Триумф» я безвозмездно уступил продавцу автомобилей в обмен на хорошее обращение и уход. Что касается трех моих прекрасных перчаток для пелоты, я скромненько повесил их в раздевалке «Джай-Алай» в Сен-Жан-де-Луз, где я участвовал в первом в своей жизни турнире.

Наступил четверг пятого апреля 2001 года. Я закрыл все счета, завершил дела. Несмотря на побочные эффекты лечения, мне удалось ни на йоту не отклониться от траектории. Этим утром, как всегда за последние две недели, я принял минимальную дозу, которой было достаточно, чтобы обуздать мой психоз, но при этом рассудок сохранялся незамутненным.

Погода была прохладной и пасмурной, но время от времени солнце начинало сиять в просветы между облаками. Убив личинок древоточца на всю сегодняшнюю ночь, от заката до рассвета, я испытывал что-то вроде умиротворения.

Несомненно, оно явилось следствием негласного договора, заключенного с отцом и личинками. Я наконец принял его наследие, то самое, для которого я был задуман, с самого начала, то, которым он связал меня по рукам и ногам рулонами скотча.

Но начиная с этого самого утра, начиная с момента, как я увидел занимающийся рассвет, тоска и страх вновь поселились во мне. В принципе испытывать страх в подобный момент совершенно нормально. Если оглянуться вокруг себя, становится понятно, что невозможно покинуть столько красоты без того, чтобы не испытать ужас утраты. Ужас последней квагги. Ужас последних мгновений.

Я слышал, как бьется сердце. Панкурония у меня не было.

Я очень сожалел, что мне не удалось найти свое место.

Отец прыгнул с восьмого этажа. Мой балкон был на одиннадцатом. Мне показалось, что земля бесконечно далеко. Я надеялся, что не закричу. Надеялся, что буду вести себя с элегантностью тупика lunde, который в самую сильную бурю засыпает, спрятав голову под крыло. Ветер дул с океана. Я ощущал в сердце биение экстрасистол. Меня пугало то, что должно случиться.

На журнальном столике в гостиной, на самом виду, я оставил две черные записные книжки. В той, где указывались патологии, я пометил: номер восемнадцать, галлюцинаторный психоз/древоточцы. Во второй я записал всю уставную информацию: Катракилис, Поль, сорок четыре года, четверг пятого апреля 2001 года, 14:40 минут.

Фамилия, имя, возраст, день, месяц, год, час. Всегда в таком порядке.