Наследие: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рабочее расписание было для меня очень комфортным. Оно отлично вписывалось в распорядок дня, не нарушая моих привычек. Я заступал на службу, когда было еще много клиентов и надо было успевать быстро со всем управляться, но к двадцати двум часам активность публики резко падала. С наступлением ночи сменялся и состав клиентов, вдовцы и холостяки сменяли семейные посиделки за столиком. После полуночи сюда устремлялись одиночки всех мастей, поскольку дома им было не с кем поговорить и вообще идти больше некуда. Они заказывали какую-нибудь малость, к которой часто даже не притрагивались, курили сигареты, обменивались парой слов с официантками — теми, что постарше, — которые привычно обращались к ним «darling», это обращение «дорогой» на старый лад, но более дружественное, как нынешнее «милый» — что-то семейное, теплое, почти нежное.

Я втянулся в эту круговерть без страха, без задних мыслей и опасений, словно с младых ногтей разносил блюда, разливал напитки и записывал заказы. В назначенный час я проникал в этот мирок, который крутился вокруг меню. Шли дни, но блюда, соусы и салаты коулслоу оставались неизменными. Такая вот бесконечность с вечера до утра. Был один клиент, который каждую ночь в районе часа приходил, садился у стойки, заказывал стаканчик, размышлял, каким бы образом избавиться от тучи бабочек, порхающих в его голове, а потом, полузакрыв глаза, словно наслаждаясь прекрасным мгновением, говорил официантке: «А в котором часу ты закончишь работу, моя Рози?» (Ее при этом звали совершенно не Рози.) «В два часа? Я буду ждать тебя. Я подожду тебя на улице. И ты знаешь почему. Потому что сегодня великий вечер. Я тебе вставлю. Вставлю его по самое не балуйся, ты понимаешь, о чем я? О том, что засуну его прямо в задницу, детка. А ты постараешься, чтобы я избавился от того, что у меня накопилось. Ты ведь знаешь это, моя Рози».

Он говорил очень тихо, чтобы ничего из того, что он произнес, не вышло за пределы их узкого круга. Его голос был нежным, отполированным алкоголем, типичный голос влюбленного пьяницы. В первый раз я был весьма удивлен полной индифферентностью вышеупомянутой «Рози» к подобным посулам, высказанным безо всякого стыда и стеснения в общественном месте. А потом она рассказала мне историю этого человека. «В течение многих лет он приходит каждый вечер к одному и тому же часу. Видно, что он уже где-то изрядно поднабрался. Он садится, выжидает некоторое время и начинает свою речь. Всегда одну и ту же. Сначала я побаивалась, даже просила кого-то проводить меня до дома. Здесь полно в районе всяких ублюдков. А потом я попривыкла к его болтовне. Я уже не обращаю на нее внимания. Видно же, что этот парень не в своем уме. Уже долгие годы он обещает мне небо в алмазах, но в два часа возле кафе его никогда нет». Она говорила об этом незнакомце с ласковой иронией и явно не обижалась на непристойность его выражений. Для нее он был тип-в-час-ночи, тот парень, который перекрестил ее в Рози, который приходит немного спустить пар перед тем, как вернуться домой. И ничего страшного. Не страшнее, чем семейство из шести человек, приходящее по субботам, с совершенно невыносимыми и ужасными детьми, которые вечно чего-то хотят, разбрасывают жареную картошку и оставляют после себя столы грязнее, чем пол в гараже.

«Рози», в свою очередь, прозвала типа-в-час-ночи Ниро — он был примерно того же возраста и тоже похож на спрингер-спаниеля, вечно сидел с таким видом, будто устал непонятно от чего, будто его достало все и вся.

А вообще Wolfi’s — это прежде всего была Ингвилд Лунде, директриса ресторана. В английском языке было только одно слово, но зато идеально подходящее, чтобы определить ее: gorgeous. Ингвилд Лунде была восхитительна. Эта пятидесятивосьмилетняя норвежка управляла делами заведения с элегантностью тренированной всадницы, привыкшей к капризному норову своей кобылки. Она никогда не повышала голос, умела урегулировать все конфликты между подчиненными, соблюдала их расписание, понимала их проблемы, извиняла промахи. Во время работы она курсировала между столами, чтобы удостовериться, что всем удобно и еда каждому по вкусу. У нее всегда было в запасе приветствие, доброе слово или комплимент для постоянных клиентов; некоторые из них были в нее тайно влюблены. Это было неудивительно, поскольку Ингвилд Лунде воплощала практически все, о чем мечтают мужчины с самых юных лет, она была совершенным генетическим продуктом, соединившим рост отца и фигуру матери. Статная, как Анита Экберг, она прятала великолепное тело в элегантные, но неброские одежды, чтобы не слишком бросалось в глаза, насколько щедро ее одарила природа. И вот еще что удивительно: гордое тело нордической валькирии чудно сочеталось с лицом южанки, ее мать была из марранов, испанских евреев, крестившихся в католицизм. Ингвилд использовала минимум косметики, и сразу бросалось в глаза, какие тонкие у нее черты лица, какая чистая, светящаяся, полупрозрачная кожа. Если бы святые существовали, они бы выглядели примерно так же. Черные ресницы окаймляли темно-зеленые глаза, рыжевато-каштановая шевелюра, которую она забирала в высокую прическу, явно не имела никакого отношения к Скандинавии. С первой же секунды, как я зашел в заведение Wolfi’s, я влюбился в мадам Лунде.

Я благословлял забастовку, мерзавцев из World Jai-Alai Inc., Барбозу, моего нотариуса и Комитет налогов и депозитов — все они в той или иной степени способствовали моему появлению в ресторане на Коллинз авеню, этой потрясающей харчевне, отмеченной вниманием авиакомпании Нордвест и Меера Лански. Ходить на работу было неимоверным счастьем. Пес не понимал, что творится. Он не подозревал, что каждый вечер, когда я отправляюсь в ресторан, мадам Лунде еще не ушла оттуда. И я мог наслаждаться ее присутствием до 1:30, лишь потом она отправлялась домой.

Я знал, что месье Лунде в природе не существует, что наша директриса живет в старинном здании в стиле тропический ар-деко, оно называлось Делано и было построено по проекту архитектора Роберта Шварцбурга, вдохновенного безумца с удивительным чувством стиля, который спроектировал в Майами Дворец правосудия, несколько библиотек и школ, а также Civic Center на Майами-Бич. Казалось, что память о Рузвельте впечаталась в перила лестниц этого дома, построенного первоначально как казарма и названного именем президента еще и для того, чтобы напомнить о покушении пятнадцатого февраля 1933 года, которое едва не стоило ему жизни.

Джузеппе Зангара был итальянский строитель, который, эмигрировав в Соединенные Штаты, привез в багаже большое количество сильных болей в животе, несколько навязчивых идей и две-три мании. Самая необычная из них проявила себя сразу по приезде. Она, впрочем, обладала одним достоинством, была простой и выражалась четырьмя словами: убить президента Герберта Гувера. Но, когда Джузеппе уже основательно подготовился к делу, внезапно на пост президента был избран Франклин Делано Рузвельт. Он и стал новой мишенью. Зангара жил во Флориде, и пятнадцатого февраля президенту пришла в голову неудачная идея поехать туда. Утром этого дня Джузеппе отправился к ростовщику, купил пистолет тридцать второго калибра и присоединился к толпе, явившейся поприветствовать президента. Но в его плане был один изъян: Зангара был маленького роста. Он изо всех сил тянулся вверх, вставал на цыпочки, но так и не мог увидеть жертву. Тогда он разозлился, нашел складной стул, неуклюже вскарабкался на него посреди толпы и поспешно опустошил карабин в сторону президента. Итог стрельбы был странным. Он легко ранил четырех журналистов и смертельно ранил мэра Чикаго, Антона Чермака, который сказал Рузвельту перед тем, как его отправили в больницу: «Я счастлив, что это был я, а не вы, господин президент».

Зангару тотчас же судили в Майами, и во время процесса он произнес совершенно невероятную речь: «Все мои мысли у меня в желудке. У меня в животе. Там гнездится боль. Понимаете, я все время страдаю. И страдаю я потому, что отец отправил меня работать, когда я еще был маленьким ребенком. Если бы я не страдал, у меня бы не помутился рассудок и я не убивал бы президентов. Просто мне на ум пришло, что капиталисты виной всех страданий бедных людей». Суд не принял во внимание эти соображения и приговорил преступника к двадцати четырем годам тюрьмы. Когда суд оглашал приговор, Джузеппе Зангара взвился, как петушок: «Да что там, судья, не мелочитесь, давайте сразу сто лет!»

Девятнадцать дней спустя мэр Чикаго умер от полученных ран. Зангаре снова было предъявлено обвинение, на этот раз в предумышленном убийстве, и его снова отправили в суд. Во время процесса он снова стал жаловаться на боли в животе, был признан виновным и приговорен к смерти на электрическом стуле. Обращаясь к судье, он заявил: «Я не боюсь электрического стула. Я считаю, что правильно было стремиться убить президента. А вы бесчестный человек, потому что только бесчестный человек может отправить другого на электрический стул».

Зангара был казнен десять дней спустя в исправительной тюрьме Рейфорда. Перед смертью он обернулся к присутствующим при казни: «И что, ни одной камеры, чтобы запечатлеть мою смерть? Да вы шайка проходимцев! Ну давай, вот ты, нажми кнопку».

Может быть, именно из-за этой истории здание «Делано» стало для меня необычным, не таким, как другие. Я представил себе маленького каменщика, преследующего президента на лестницах, увидел, как он разряжает карабин в люстру, хватается за живот, пытаясь унять боль, и, как новый тропический Равашоль, требует справедливого суда над капиталистами, которые мучают трудящихся всего мира. А тот факт, что там живет Ингвилд Лунде, только прибавил этому зданию привлекательности.

Неожиданное происшествие способствовало тому, что я зову нашей первой встречей. В конце второй недели моей работы в районе полуночи одному из клиентов стало плохо, и не так трудно для меня было определить причину. У человека случился большой развернутый эпилептический припадок, с двумя отчетливыми фазами, тонической и клонической. Ничего особенного и делать не пришлось, только сохранять спокойствие, освободить пространство вокруг больного, положить его в латеральную позицию, то есть просто на бок, пропустить первоначальные мышечные сокращения, приводящие к ригидности мышц, и рассчитать длительность припадка, подождав, пока пройдет клоническая фаза, характеризующаяся судорогами и беспорядочными подергиваниями, при этом больной может повредить себе лицо или конечности. В большинстве случаев симптомы исчезают спустя буквально минуту, и человек приходит в сознание, ощущая при этом тоску, тревогу и какую-то разбитость. Мои уверенные движения и спокойствие как-то утихомирили публику в зале, где все повскакивали с мест, чтобы видеть, что происходит. Теперь нужно было оставить человека в покое, расспросить о ходе развития болезни и отправить домой или же на одну ночь в больницу, если ему так было бы комфортнее. Клиент, привыкший к подобным припадкам, выбрал первое решение и, немного отдохнув, отправился домой на такси.

Директриса, удивленная моей реакцией и невозмутимой четкостью действий, спросила, откуда мне известны правила первой помощи в подобной ситуации. Когда я объяснил ей, что я дипломированный врач, она мне очень ласково улыбнулась и, как мне показалось, как-то сразу прониклась доверием. Она положила мне руку на предплечье и сказала: «Идите сегодня домой пораньше».

Позже, проходя мимо здания «Делано», я заметил, что освещены всего несколько окон. Этот дом манил меня, не хотел отпускать, а ведь завтра нужно было вновь идти в ресторан Wolfi’s и работать дальше.

Дома на автоответчике я обнаружил послание от Эпифанио, который рассказывал, что снова произошло столкновение, двое бастующих были ранены, еще двоих забрали в полицию.

Шел день за днем, и моя страсть к Ингвилд Лунде росла. Я признался Эпифанио, насколько эта женщина меня взволновала. Он вдруг снова стал тем игривым и грубоватым бонвиваном, которого я раньше знал. Профсоюзная броня разлетелась на клочки, как только он услышал, что я, судя по всему, влюблен в эту женщину. «Во что ты там влюблен, мудила! Влюблен в ее задницу и прочее. Ты ее никогда не видел, впрочем. Что там тебе ловить с этой норвежкой? Сучий потрох, она тебя на двадцать шесть лет старше. Ты что хочешь? Трахнуть свою мать? А потом вы выпьете чаю на террасе с другими старичками? И к тому же это твоя начальница. Есть такое правило: с начальницами не трахаются. Да не проникнет рука начальницы в трусы подчиненного!»

Может быть, я был влюблен в Ингвилд Лунде, как подросток в мать одного из своих друзей. Эта недоступная женщина, которая избегала всех мужчин без исключения, чья красота не имела возраста, вгоняла в холодный пот простым вопросом «на двенадцатом столе получили свиные ребрышки?» и заставляла замирать сердце тихим: «Идите сегодня домой пораньше». Шесть часов в день, вернее, в ночь, я жил в этой странной вселенной, в одной руке тарелка с ростбифом, в другой — клубничный торт размером примерно с Норвегию. К полночи у меня случались эрекции, в это время деятельность начинала замирать, образовывалась передышка, и мне перепадало счастье полюбоваться этой невероятной норвежкой, ростом почти с меня, способной покорить своими формами всю Европу, ну а если Старый Свет ее не заинтересует — вот он я, тут рядом. Да, меня распирало, как пубертата, и я вынужден был прятать под белым передником официанта свое богатство, выпирающее столь же яростно, как перст Ласло Паппа, вербовщика, указующий на меня. Я размышлял о его теории о бонусах, предоставляемых тем игрокам, которые принадлежат к числу верующих. Отсюда следовало два вывода. Во-первых, что какой-никакой Бог все-таки существует, во-вторых, что он явно не интересуется пелотой. Если теперь в свете этого рассмотреть, с одной стороны, мою нынешнюю ситуацию, мою клокочущую страсть, с другой — то самое преимущество в семь или восемь очков, которое довольно трудно перенести на почву сексуальности, я не мог не задаваться жизненно важным вопросом, прежде чем ринуться в лоно церкви: а существует ли специальный Бог для трахальщиков, Небесный Отец, способствующий блуду, совокуплению, семяизвержению, оральному сексу и, раз уж и святые монахи этому предаются, не слишком болезненным флагелляциям.

Вот примерно таким размышлениям я предавался, глядя на ноги начальницы, а также на ее крепкие ягодицы, скульптурные плечи, высокую шею и пышные волосы, зачесанные в высокую прическу, спадающие пальмой. О ее груди я старался не думать. Еще я представлял, как она плещется в фонтане Треви в Риме, подобно Аните Экберг в фильме «Сладкая жизнь», и повторяет: «Marcello, Marcello, I don’t want to die».

Мы с Ватсоном продолжали совместную жизнь. Он иногда сопровождал меня на катере или ходил со мной на фронтон «Джай-Алай», где стал талисманом нашего стачечного движения. Джои Эпифанио решил научить его лаять каждый раз, как он увидит «желтого». Но как же собаке отличить забастовщика от штрейкбрехера? Эпифанио пытался использовать кусочки мяса, сосиски, кусочки хлеба, намазанные арахисовым маслом. Увы, наш крупный профсоюзный деятель потерпел сокрушительное поражение, хохотали над ним и соратники, и враги. Ватсон все съел, но ни разу не гавкнул.

Когда мы ходили с ним вместе на пляж, пес, наоборот, проявлял себя более красноречивым. Он не выносил, когда я захожу в воду, чтобы искупаться. Видимо, это напоминало ему худшие моменты его ужасного приключения в волнах, и он не понимал, как его спаситель по собственной воле может лезть в пасть чудовища. Он бегал вдоль кромки воды, тоненько тявкая, и в голосе его была то ли жалоба, то ли мольба. И когда я вылезал наконец на берег, он смотрел на меня счастливыми детскими глазами.

Как мячик для игры в йо-йо, мои мысли неутомимо возвращались к Норвегии, эпицентр которой располагался не в Тронхейме, не в Лиллехаммере, не в Бергене, не в Ставангере и даже не в Осло. Сердце этого королевства, где длинные волосы мхов полощутся во фьордах, где люди одинаково хорошо знают как букмол, так и нюнорск, где детям каждое утро выдают по яблоку, где для поднятия духа едят стейк из северного оленя, находилось на углу 21-й улицы и авеню Коллинз, в том углу комнаты, где находилась королева, Ингвилд Лунде, квартиросъемщица дома, названного в честь Делано, который тоже никогда не сомневался, отпуская пораньше домой своих служащих, проявивших рвение и преданность.

Я был одержим этой женщиной. Рядом с ней я забывал про особенности своего хромосомного набора, про рулоны скотча, смерть последней квагги, забывал имя своего вербовщика, имя фабриканта перчаток для пелоты, не различал лиц Хрущева, Берии и Маленкова на фотографии в газете, я чувствовал свою детскую ручонку в руке матери, она говорила мне все, что должны слышать дети, слова, которые рассеивают страхи, уничтожают чувство одиночество, затыкают бреши в мироощущении и отправляют вас в мир сильным, жизнелюбивым и исполненным страсти.

Я ездил на работу на «Карманне», иногда мне везло, и я находил место прямо перед рестораном или напротив. Как-то вечером Ингвилд увидела, как я ставлю машину у тротуара возле ресторана. Когда я натянул форму и заступил на службу, самый старый из распорядителей подошел ко мне и сказал: «Вам не стоит парковаться у входа. Ваша старая немецкая таратайка отпугнет всю еврейскую клиентуру в этом районе». Потом он вошел кухню, прогремев: «Два Цезаря, пастрома, ростбиф».

Таким образом таратайка стала нежданным-негаданным посредником, который позволил мне приблизиться к норвежке. В круговороте работы, воспользовавшись передышкой, она сказала мне, хоть до этого мы не говорили на эту тему: «Лет пятнадцать назад у меня был такой же „Фольксваген“, как у вас. С коробкой-автомат и мотором 1300. Я думаю, что это худшая из всех машин, которые я когда-либо покупала. Тормоза работали кое-как, руль плохо поворачивал, летом в ней было невыносимо жарко, мотор оглушительно шумел». Потом она дала мне счет для столика, за которым сидели пуэрториканцы, они очень спешили, потому что хотели идти развлекаться дальше.

Два дня спустя мой автомобиль, гроза небесная и проливной дождь сплотились в едином порыве, чтобы свести нас с норвежкой. Ингвилд иногда не брала машину и с работы шла пешком, одна, посреди ночи: для женщины это было, можно сказать, антиамериканским поведением. Но в тот вечер потоп не выпускал ее с порога ресторана. Я осмелился сказать, что могу прервать работу и отвезти ее домой. Пока дождь барабанил по крыше машины, а дворники на переднем стекле работали в бешеном ритме, я прославлял Джои Эпифанио за то, что во время моего отсутствия он починил днище. Ливень был таким сильным, что иногда казалось, что мы едем по дну бассейна. Я ничего не говорил, в любом случае шум мотора совместно с шумом грозы заглушили бы мои слова. Я просто вез мадам Лунде. Я мог чувствовать ее запах, и ее грудь была в полуметре от моей руки. Я чувствовал счастье, радость, гордость, мне хотелось бы, чтобы она жила где-нибудь в Джексонвилле, на другом конце штата, чтобы машина сломалась в двух шагах от мотеля и дальше все было бы как в плохих фильмах, где клиент, остановившийся проездом, обнимает женщину, которая не против, потому что уже такого навидалась…

Я довез ее до «Делано», она сказала: «Как хорошо, что вы там оказались», я не выключил мотор. Мадам Лунде поднялась по лестнице и скрылась за дверями холла.

Буря длилась два дня и две ночи. Вода лилась потоками, заливала канавы, образовывала целые озера в ложбинах на тротуаре и проезжей части. Возле фронтона «Джай-Алай» забастовщики принесли брезент со стройки и соорудили себе импровизированные укрытия. Под струями проливного дождя, в резиновых дождевиках, они напоминали рыбаков на сейнере, но стойко держались и по-прежнему не давали проходу штрейкбрехерам. Самые молодые, едва прибывшие из баскских земель, постепенно открывали для себя темную сторону игры, которую превратили в коммерческое предприятие, понимали, что спортсменов прокручивают в мясорубке банков и что лучших сынов их страны занесли в черный список. Эпифанио продолжал свою агитацию, обращаясь ко всем пелотари в равной степени, и молодым и старым. Он старался объяснить им, какое зло они совершают, когда забирают работу у других людей, что они ведут себя как послушное орудие капиталистов и льют воду на мельницу «Inc.». Называть ее «Инк» вместо корпорация — это было его ноу-хау, способствовавшее обличению дирекции. Эта «Инк» никого и ничего не инкорпорировала, она, наоборот, разоряла, увольняла, выкидывала на улицу тех людей, которые и обеспечили ее создание. Она в щепки разрубала старый мир из самшита и ивовых прутьев, живьем сдирала с него шкуру с помощью инструментов мясника-обвальщика.

Разные газеты, «Майами Геральд», «Сэнтинел», «Тампа-бизнес Джорнал», публиковали статьи и обозрения о разных аспектах забастовки. Но всех беспокоил один и тот же вопрос: как отразится забастовка на экономике ставок. Недавно приехавшие в Майами молодые баски или аргентинцы не представляли себе размер тайного котла под кортом, в котором варились доллары.

Ингрид, зная, что я один из бастующих пелотари, как-то дала мне газету с длинной статьей на эту тему и сказала: «Вам не победить их, я знаю этих людей. Они пытаются перекроить мир, заставить играть по своим правилам. Это слепоглухие молохи, пожирающие собственных детей. Мой брат, Магнус, был конструктором. Они разрушили его жизнь. Он вот что говорил об этих людях: „Они хотят сначала власти, потом имущества, потом людей, а потом времени, хотят завладеть каждым часом, заставить потеть каждую минуту“. Скоро уже такие места, как ваш „Джай-Алай“ или вот как наш ресторан, вообще перестанут существовать. Да, они кажутся нам живыми и радостными, но для них это уже слишком медленные пространства, из них не выжмешь нужное количество прибыли». Она помолчала, задумалась, потом будто отмахнулась от какой-то мрачной мысли, выпила глоток содовой и протянула мне газету с заголовком на первой полосе «Что случилось в „Джай-Алай“» и подзаголовком «Мнения о вымирающем виде спорта». «Прочтите сегодня вечером».