— Ренсоводческие общины, образовавшие, кстати, конфедерацию, — всегда в твоем распоряжении, — ответил Хо-Хак.
— Спасибо, Хо-Хак.
— Мы перед тобой в неоплатном долгу, — продолжал Хо-Хак, — и за то, что ты спас наших людей от налетчиков из Порт-Кара, и за то, что подружил нас с длинным луком.
— Этот долг уже оплачен, — заверил я его.
— Значит, у нас больше нет долгов друг перед другом?
— Нет, Хо-Хак.
— Тогда будем друзьями, — сказал он, протягивая руку.
Мы обменялись рукопожатиями.
— Знай, что на болотах у тебя есть друзья.
— Спасибо.
Хо-Хак попрощался с остальными и поднялся из-за стола. Его мощная широкоплечая фигура бывшего гребца на галерах заняла добрую половину дверного проема. Даже здесь, в зале, был слышен его громкий голос, когда он собирал во дворе своих людей.
— С вашего позволения, капитан, — откланялись Клинтус и Турнок. — Уже поздно.
— Спокойной ночи, друзья, — пожелал я.
— Спокойной ночи, — ответили они. Теперь за столом остались только я, Телима и Самос. Огромный зал опустел.
— Скоро утро, — заметил Самос.
— Да, до рассвета час, не больше, — согласился я.
— Давайте набросим плащи и поднимемся на башню, — предложил Самос.
Мы отыскали плащи, вышли из дома, пересекли внутренний двор и по узким ступеням поднялись на башню.
Отсюда нам видны были матросы с «Верны» и «Телы», выставленные Табом на посты. Большие морские ворота, перекрывающие канал, ведущий в город, сейчас были закрыты. Ренсоводы спускались по веревкам с крепостной стены, выходящей к дельте реки, и рассаживались по своим легким, сплетенным из тростника лодкам.
Последним со стены спускался Хо-Хак. Мы подняли руки. Он тоже махнул рукой на прощание и исчез за краем стены.
Болота отливали тусклым светом в неярком предутреннем сиянии трех горианских лун.
Телима посмотрела на Самоса.
— Значит, мне было позволено убежать из вашего дома, — сказала она.
— Да, — подтвердил Самос. — И тебе было позволено взять этот золотой браслет, чтобы Хо-Хак и его люди смогли узнать тебя по нему на болотах.
— Я встретила их очень скоро.
— Они ждали тебя.
— Я не понимаю, — призналась Телима.
— У меня были насчет тебя кое-какие соображения, — задумчиво произнес Самос. — Поэтому я и купил тебя, еще когда ты была ребенком.
— Bы воспитывали меня как свою собственную дочь, — с волнением произнесла Телима. — И вот, когда мне исполнилось семнадцать…
— Да, — перебил ее Самос, — с тобой обращались с крайней жестокостью, как с настоящей рабыней, и затем, через несколько лет, позволили бежать.