Рядом со мной стояли босые женские ноги.
Вокруг левой лодыжки вчетверо обмотана гирлянда колокольчиков. В спину мне ткнулась рукоять плетки. Я вздрогнула.
— Вставай, рабыня, — послышался женский голос. Я подняла глаза. Одета в желтый шелк. Темные волосы стянуты желтой шелковой лентой.
Я встала.
— Встань, как подобает рабыне, — велела она. Я повиновалась.
— Дина, — отметила женщина.
На ней самой клеймо было обычное — словно выписанная от руки первая буква горианского слова «кейджера», примерно полдюйма на полтора. Так чаще всего называют на Горе рабынь. На ее бедре клеймо было ясно видно. Клочок шелка, что служил ей одеждой, будто даже и не пытался прикрыть клеймо.
— Я Саша, — сказала мне женщина.
— Да, госпожа.
— Почему тебя высекли?
— Я просила не надевать на меня ошейник, — прошептала я.
— Сними его, — велела Саша.
Я озадаченно уставилась на нее.
— Сними, — повторила она.
Я попыталась стащить ошейник. Дергала до боли. Изо всех сил старалась разорвать. Повернула, попробовала разнять запор. Ни с места.
С мукой в глазах взглянула я на женщину:
— Не могу!
— Правильно, — сказала она. — И не забывай об этом.
— Да, госпожа.
— Как тебя звали?
— Диной.
Саша взглянула на предводителя.
— Годится, — сказал он.
— Пока хозяин не пожелает назвать тебя по-другому, — объявила Саша, — будешь зваться Диной.
— Да, госпожа.
— Пойдем, Дина.
Я пошла за ней. На ней тоже турианский ошейник. Такие же, насколько я знаю, носят рабыни кочевников.
Пройдя длинный коридор, мы свернули, потом еще и еще. Миновали множество запертых на щеколды кладовых. Вошли в тяжелую железную дверь, у которой стоял стражник.
— Иди впереди меня, Дина, — сказала Саша.
— Да, госпожа.