Ричард Львиное Сердце. Король-рыцарь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Господа, Господь пришел мне на помощь! Я вижу здесь святые реликвии. Послушайте , клятву, которой я поклянусь, чтобы вернуть уверенность королю Марку. Господом, святым Вратарем, всем святым, что здесь есть, этими реликвиями, и теми, которых здесь нет, и всём, что есть в мире, я клянусь, что ни один мужчина не был у меня между ног, если не считать этого прокаженного, который был моим вьючным животным и перенес меня сюда, и моего мужа, короля Марка. Я исключаю только этих двух мужчин из моей клятвы, и никого больше. Что же касается этих двух, прокаженного и короля Марка, моего мужа, я не могу отрицать этого факта. Да, я держала этого прокаженного между ног... Если кто-то хочет, чтобы я предоставила другие доказательства, я подчинюсь сразу же»^50[991].

Эта сжатая клятва Изольды поражает и убеждает весь двор. Ведь она обязалась торжественно перед Богом, поклявшись на святых реликвиях, воплощающих Бога, понести кару, если произнесет ложную клятву. Изольда не боялась Божьего наказания: ее слова во всех отношениях соответствовали правде. В наших глазах это не является идеальной ложью и полным обманом, но они помогают обмануть только «злых», всячески стремящихся уничтожить героев. При помощи этой хитрости поэт общается со своей публикой, преданной делу о любовниках, устанавливая посредством этой двусмысленной клятвы, тайный сговор между Богом и Изольдой, на котором присутствовала приглашенная публика.

Не достигнув этой вершины двуличности, Ричард по-своему сдерживает слово, данное императору Кипра в мае 1191 года. Побежденный королем, Исаак Комнин вынужден сдаться и попросить о пощаде: он попросил, чтобы его не унижали, держа в кандалах. Ричард уступил этой просьбе, не отказываясь совсем от своей мести: он приказал заковать его в цепи из драгоценных металлов^51[992]. Матвей Парижский, еще больше входя в азарт, подчеркивает, что Ричард таким образом сдержал слово:

«Исаак договорился с королем, что его не закуют в железные кандалы: король, верный своему слову, приказал заковать его в серебряные кандалы и запереть в замке неподалеку от Триполи»^52[993].

Амбруаз со своей стороны подчеркивает юмористическую сторону королевского ответа:

«Прежде чем сдаться, Исаак попросил короля сжалиться над ним, пообещав все отдать в его расположение, ничего не оставив себе, ни земли, ни замок, ни дом, просил его лишь о том, чтобы он сделал ему милость и не заковывал его ни в кандалы, ни в оковы: и король, чтобы люди не кричали, заковал его лишь в серебряные цепи»^53[994].

Гийом де Нефбург еще больше акцентирует внимание на этом аспекте. Согласно ему, Исаак Комнин, взятый в плен Ричардом, сказал ему, что он не выживет в плену: он умрет, если его закуют в кандалы. На что король ответил:

«Он хорошо сказал, так как он принадлежит к дворянскому сословию, и мы не желаем его смерти; пусть он живет в серебряных цепях»^54[995].

Ричард де Девиз лаконично пересказывает историю с уже британским юмором:

«Исаак пообещал сдаться при условии, что не будет закован в железные кандалы. Король уступил его просьбам и заковал его в серебряные цепи»^55[996].

Думал ли Ричард в этот момент о двусмысленной клятве Изольды перед придворными короля Марка? Возможно, так как роман «Тристан и Изольда» был очень известным и популярным на землях Плантагенетов в его эпоху. Эпизод свидетельствует об общем мировоззрении в этой второй половине XII века. Само мировоззрение двусмысленно. Мы, конечно, можем его интерпретировать, с большим количеством комментариев, как отражение чисто формалистской концепции ритуальности клятвы, как уже было сказано выше. Тем не менее, возможно, что к этой концепции присоединяется элемент иронии, дерзости, подозрение в непочтительности, короче говоря, фермент подрывного светского характера.

Впрочем, Ричард не всегда был верен данному слову, если верить некоторым упрекам, высказанным некоторыми хронистами в разных местах. Выше было приведено несколько примеров. Сюда можно добавить жалобы его друга-трубадура Гаусельма ФайДита, который между 1189 и 1190 годами пишет поэму, упрекающую короля Англии в том, что он не послал к нему помощь, торжественно обещанную перед отправлением в крестовый поход^56[997]. Но здесь речь идет о слове, данном скорее в «политическом» контексте, чем в рыцарском. И в этом, несмотря на некоторые недостатки, Ричард превосходил в прямолинейности своего соперника Филиппа Августа, который, как мы помним, торжественно поклялся не нападать на земди Ричарда, пока он будет в крестовом походе, как об этом напоминает Амбруаз, бывший свидетелем этой сцены в Акре:

«Ричард попросил дать ему гарантии и поклясться на реликвиях, что он не нападет на его земли и не будет ему вредить, пока он будет в походе, и что, как только он вернется, Филипп не причинит ему никакого вреда и не начнет войну, не предупредив его заранее за сорок дней. Король поклялся...»^57[998]

Мы знаем, что случилось потом! Однако ценность этой торжественной клятвы была подтверждена папой, которого Филипп Август тщетно просил освободить от нее. Теперь становится понятно, что Ричард, в сравнении с королем Франции, герцогом Австрийским или с императором — все они были в большей или меньшей мере клятвопреступники или нарушители принятых моральных устоев, еще раз воплотил в себе зарождающийся идеал рыцарства, несмотря на некоторые недостатки.

Однако, даже у Амбруаза, в плане рыцарских «жестов» его -обогнали... мусульмане, в частности Саладин и его брат. Рожер де Ховден рассказывает, как недалеко от Яффы Ричард и его окружение во время прогулки по фруктовому саду были атакованы мусульманскими войнами. Ричард вскочил на первую попавшуюся лошадь, сопротивлялся, как мог долго, но вынужден был бежать, спасенный от плена самопожертвованием Гийома де Прео, который привлек внимание сарацинов к себе, крикнув, что король он. В столкновении король потерял дорогой пояс из золота и драгоценных камней. Один турок его нашел и отнес его к брату Саладина, который приказал его вернуть Ричарду вместе с взятой в плен лошадью^58[999].

Амбруаз подчеркивает еще одно чисто рыцарское качество брата Саладина, которого он называет «Сафадин Аркадии». Согласно поэту, он сильно восхищался Ричардом из-за его рыцарских подвигов и часто навещал его. Во время одного сражения под Яффой, 5 августа 1192 года, видя, что под королем пало уже две лошади, он приказал привести ему в полный разгар рукопашного боя Двух других скакунов. Амбруаз не прекращает восхвалять этот рыцарский поступок сарацина, который он описывает в стиле, близком к эпопее:

«Вот появился сарацин, который на быстром скакуне убирал с дороги других турок: это был доблестный Сафадин Аркадии, тот, что совершал большие подвиги и геройства. Он прискакал в спешке, как я вам уже говорил, ведя за собой двух арабских скакунов для короля Англии, и попросил его, ради тех подвигов, которые он видел, и ради своей смелости, оседлать их, в случае, если Бог поможет ему выбраться отсюда живым невредимым, и он ему как-нибудь это компенсирует^59[1000]; позже он получил богатое вознаграждение. Король принял их с удовольствием и сказал, что, находясь в такой нужде, он примет и других от своего смертельного врага, если понадобится»^60[1001].

«Рыцарское» поведение не всегда свойственно только Ричарду, и его, безусловно, можно приписать некоторым самым яростным его противникам, врагам христианства. Я вижу в этом доказательство вездесущности рыцарского идеала в мыслях хронистов того времени, готовых восхвалять в образе Ричарда, но также в лице его самых достойных противников, реальные или предполагаемые достоинства рыцарства. Существует «общая территория», система разделяемых ценностей, вне пределов социальных, расовых или религиозных различий. Это по крайней мере то, во что нас пытаются заставить поверить, и этот факт важен. Он свидетельствует о содержательности рыцарской идеологии в эпоху короля Ричарда.

РИЧАРД И ЖЕНЩИНЫ

Что есть куртуазность?

Щедрость и Учтивость — это два крыла Храбрости, писал Рауль де Уден. Переведем: чтобы заработать хорошую репутацию, знатный рыцарь должен быть «щедрым» (то есть великодушным до крайности, даже расточительным) и «учтивым».

Что это значило в эпоху Ричарда? Вопрос спорный, так как последнее определение имеет очень много смысловых значений, особенно если оно ассоциируется со значением куртуазной любви, случаи которой уже были упомянуты^1[1002].

Одно известно точно: современный смысл термина не полностью отражает свои различные смысловые оттенки прошлого. Если сегодня о человеке говорят, что он куртуазен (учтив), то это значит, что речь идет о его вежливости, галантности, его обходительности и знаниях правил хорошего тона, его отношении к себе подобным, особенно по отношению к представительницам женского пола. В эпоху Ричарда употребляется слово corteis, чтобы обозначить поведение, достойное похвалы и соответствующее предписаниям двора. Учтивым может быть также назван тот, кто «не соответствует» этой среде, но ведет себя, наоборот, соответственно нравам, царящим в это время. Это первое значение может порой породить весьма странные для нас утверждения: в эпических песнях (а иногда даже в романах) можно обнаружить фразы, квалифицирующие как «куртуазные» действия и жесты, но вовсе не соответствующие современной концепции значения этого слова: например, безжалостное уничтожение врагов, поджог или грабеж их земель, или использование военных хитростей, не совсем «рыцарских» и еще менее куртуазных в современном смысле2[1003]. Очевидно, здесь идет речь о пережитках прошлого мировоззрения, которые акцентировались на военных доблестях. Как бы то ни было, совершенствование восприимчивости и уже упомянутых нравов под влиянием литературы, отражающей одновременно нравы и стимул их развития, выводит на первый план в этой придворной манере поведения качества не столь грубые. Конечно, как мы видели, храбрость остается в глазах большинства главным достоинством рыцарей, способным вызвать интерес и восхищение принцев, благосклонность, даже любовь женщин. В конце XIII века Жуанвиль пересказывает одну общеизвестную историю: обязанный вместе с графом Суассонским и Пьером де Невилем сторожить весь день маленький мост через реку Нил, Жуанвиль и еще несколько солдат, которые тоже охраняли этот мост, подверглись обстрелу со стороны сарацинских лучников и атаке их пехотинцев. В Жуанвиля попало пять стрел, в его лошадь — пятнадцать. Но между двумя сражениями, которые должны были освободить сержантов и обратить в бегство сарацинов, три рыцаря нашли способ пошутить и припомнить момент, который они смогут вместе рассказать в дамской комнате:

«Славный граф Суассонский, на том месте, где мы были, смеялся и говорил мне: „Сенешаль, пускай этот сброд покричит, нам будет что рассказать дамам об этом дне”»^3[1004].

Воинские подвиги, как мы видели, остаются идеальным способом доказать даме свою любовь. Об этом свидетельствует диалог, который в романе «Ланселот Озерный» предшествует моменту, когда королева Гвиневра слышит из уст Ланселота доказательство его любви и готовится ответить на нее, отдавшись ему:

«— Расскажите мне обо всех своих подвигах, которые вы совершили и для кого вы их совершили?

— Для вас, Госпожа.

— Как? Вы меня так сильно любите?

— Госпожа, я не люблю никого сильнее, чем вас» ^4[1005].

Военная храбрость сохраняет все еще весь свой престиж. Но во второй половине XII века ее недостаточно. Чтобы быть названным «куртуазным», рыцарь должен быть не только храбрым воином, способным на красивые удары мечом. Он должен уметь вести себя на придворных собраниях, где присутствуют мужчины и женщины, зимой во дворце, летом на природе, там, где правит любовь, в этих «приятных местах», где литература плетет свои интриги в романах. Он должен блистать или, по крайней мере, участвовать в разговорах, танцах и играх, уметь сказать комплимент, петь, даже сочинить поэму. Слово «куртуазный» все больше и больше наполняется качествами, необходимыми для покорения женского сердца.

[991] 50 Le Tristan de Bdroul, v. 4165, Payen, Paris, 1974, 133.

[992] 51 Gesta Henrici, II, 167;

[993] 52 Mathieu Paris, II, 370.

[994] 53 Ambroise, v. 2044.

[995] 54 Newburgh, 351. «Bene loquitur, quia nobilis est, et mori eum nolumus; sed ut vivat innoxius argenteis astringatur catenis».

[996] 55 Devizes, 38.

[997] 56 Gaucelm Faidit, ed. Mouzat, Les poemes de Gaucelm Faidit, troubadour de XII sidcle. Paris, 1965, 54.

[998] 57 Ambroise, v. 5300.

[999] 58 Hoveden, III, 133.

[1000] 59 Я цитирую здесь перевод издателя. Однако речь не идет о возмещении, Ambroise, 11558.

[1001] 60 Ambroise, v. 11545.

[1002] 1 См. выше "Ричард Анжуйский".

[1003] 2 Так, даже в эпоху Ричарда, в 1188 году, в Жизоре Гийом ле Марешаль советует Генриху II заставить поверить, что он отказывается нападать и распускает свою армию, потом ждет, когда войска противника рассеются, чтобы напасть и опустошить их земли. Эта хитрость была одобрена королевским советом; Histoire de Guillaume Marechal, 7782; к 1175 году Джордан Фантосм приписывает такой же совет Филиппу Фландрскому; Jordan Fantosme chronicle, R. C. Johnson, Oxford, 1981, 437. По поводу грабежей см. Strickland. War and Chivalry, 129, 285.

[1004] 3 Joinville. Vie de Saint Louis / Ed. et trad. J. Monfrin. Paris, 1995. P. 121.

[1005] 4 Lancelot du lac. P. 886-887.