Тайная смерть Катарины Кох: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Как знать... Об этом я ещё не думал. Сейчас мне с тобой хорошо. Но дело не в тебе.

– А в чём же?

– Понимаешь, любовь... Вернее, то, что принято называть любовью, это только одна сторона нашей жизни. А мне кажется, что жизнь состоит из встреч и расставаний. Это как бы базовые состояния. И чем старше, чем взрослее мы становимся, тем больше мы привыкаем к этому. Тем естественнее для нас состояние расставания. А это со временем приводит к тому, что человек начинает считаться только с самим собой, не обращая никакого внимания на остальных.

– А как же быть с тем, что "человек не может жить в обществе и быть свободным от общества"?

– Но я не говорю о человеке как о частице социума. Я говорю о личности. А личность неосознанно стремится к свободе.

– К свободе от кого?

– К абсолютной свободе. Ваш Ницше в своей последней работе...

– "Also spracht Zaratustra¹¹"?

– Да, именно. Так вот, он писал о том, что в человеческом обществе отношения определяются формулой 1+1=1. И в итоге получается как в той песне Макаревича, где он поёт о городе, в котором совершенно нет людей, а только зеркала. Я улыбаюсь – а мне в ответ улыбается весь город.

– Странно... Казалось бы, это я должна говорить о Ницше, а говоришь о нём ты. Но всё равно, ты неправ. Так не может быть, чтобы все окружающие стали зеркалами, отражающими твоё "я". Хотя бы потому, что тогда ты и сам стал бы зеркалом, чьим–то зеркалом. А два зеркала, отражая друг друга, отражают пустоту. Вакуум.

– В том–то и дело. Это и есть вакуум. Вакуум отчуждения, которое пронизывает всё. Просто не все об этом думают. Для многих жизнь состоит из восьми часов работы, стакана водки, футбола и тёплой жены. Это только рефлексирующие интеллигенты, вроде меня, производят интеллектуальные раскопки.

– Кто–то из великих сказал: "Чем выше интеллект, тем изощрённее дьявол".

– Спасибо за комплимент. Приятно, когда тебя называют высоколобым.

– Не за что. Комплимент сейчас – средство прекратить неуместную рефлексию.

Она ласкает меня, и одинокая фигура охотника за счастьем, бредущая по лабиринтам свалки отходов цивилизации, окутывается розовым туманом смелых ласк. А за окном галогеновые лампы уличных фонарей освещают старинный храм на Рыночной площади, синеватые блики чуть дрожат на булыжной мостовой, часы начинают отбивать позднее (или раннее?) время. И над всем этим горит золотая звезда на шпиле Башни Роланда...

А потом я снова иду на остановку, где меня ждёт первый трамвай. Я стремлюсь к нему, потому что в серой прохладной ночи чужого города его освещённый салон кажется мне домом. Домом, которого у меня нет. Я спешу к открытым дверям и верю в то, о чём думаю, а это бывает ох как нечасто... Тепло манит нас.

***

Трубка догорала, и дым её становился горьким, от вишневого аромата уже почти не осталось. Он растворился в горечи сегодняшнего вечера. Я одиноко сидел за столиком в "Zum Roland" и допивал третью или четвертую кружку пива, периодически разбавляя вкус солода приторностью вишневого ликера. Честно говоря, в меня уже не лезли ни пиво, ни ликёр, ни табак. Но я отчего-то упрямо "держал лицо", правда, непонятно перед кем, – время было уже позднее, посетителей в гаштете было мало, а те, кто был, не обращали на меня никакого внимания.

Как это часто бывает, начиналось всё за здравие… Под конец рабочего дня ко мне в кабинет зашёл Максик Козельский, командир роты и по совместительству Председатель суда офицерской чести. Козельского в полку все любили, и я тоже относился к нему с симпатией, надеюсь, взаимной. Небольшого роста, крепкий, улыбчивый, энергичный и подвижный как ртутный шарик, он, казалось, непрерывно излучал волны какого-то позитива, и не существовало такой проблемы, которая могла бы ввергнуть его в уныние. По его словам, род Козельских восходил к князьям Радзивилам, и, общаясь с Максом, я был склонен ему верить. Он был по-настоящему благороден, и это благородство не было чем-то наносным, благоприобретенным. Оно было врожденным, этот человек просто не был способен на низость.

Тем не менее, визит его меня удивил. Дело в том, что ещё при первой нашей встрече Козельский радостно заявил мне, что "он не по моей части" и сразу подтвердил свои слова белозубой голливудской улыбкой. Зубы у него были действительно на зависть. Поэтому меньше всего я ожидал, что он появится в моем кабинете. Однако, на свете иногда случаются и более странные вещи…

– Здорово, Володя! – Макс улыбнулся и протянул мне руку.

– Здорово, сосед, – ответно улыбнулся я. Интересно, что привело его ко мне в медпункт, ведь он спокойно мог зайти ко мне домой – мы жили в одном подъезде.

– Что-то я по немецкому пиву соскучился, – Козельский хитровато посмотрел на меня своим детским взглядом. – А ты?

– Дай подумать… – протянул я. – Соскучился, но в магазин не побегу.

– А в гаштет? – тут же спросил Макс.

– Что, прямо в форме? – удивился я.

В полку было немного охотников ходить по питейным заведениям в военной форме. Это было равносильно тому, чтобы написать на лбу крупными буквами "оккупант". Многие немцы так и относились к нашим офицерам, когда видели их в форме. Исторические подробности их при этом не особенно волновали. Помимо этого, многократно возрастал риск быть задержанным комендантским патрулем, а поскольку в большинстве случаев наши офицеры не ограничивались одной кружкой пива, дорога на гауптвахту становилась короткой и однозначной. Так что, если и были любители такого рода походов, они предпочитали маленькие гаштетики поблизости от полка, чтобы иметь возможность добежать до дома раньше, чем патруль их задержит. А гаштетики эти, мягко говоря, не блистали ни сервисом, ни посетителями, и вряд ли Макс, с его дворянскими корнями, мог соблазниться подобной забегаловкой.

– Нет, что ты! – успокоил меня Козельский. – Поедем в "Zum Roland". Я просто заранее зашёл, чтобы договориться. Понимаешь, Галка меня сейчас никуда по вечерам не отпускает, боится. Ну вот, ты ко мне зайдёшь и попросишь помочь купить что-нибудь. Она же в курсе, что ты немецкого не знаешь.

Галка, жена Козельского, была на седьмом месяце беременности и в последнее время жутко боялась родов, так как беременность была первой. Поэтому Макс находился, фактически, под домашним арестом. Все соседи, впрочем, тоже, а я – особенно. Меня, как врача, Галка мучала вопросами по несколько раз на дню.

– Договорились! – сказал я. – Сам погибай, а товарища выручай. Надо только придумать, что мне так срочно понадобилось купить. И денег на покупку где-то раздобыть, – и я хитро посмотрел на Козельского.