— Ну иди... — Дед укладывается спать.
Митя устраивается у княжеского костра, сидит, обхватив колени, смотрит в огонь, ждет. С противоположной стороны на него смотрит рассеянным, невидящим взглядом Любарт. Проходит час. Митя задремал. Еще час. Любарт встряхивает головой, поднимается. Митя открывает глаза, вскакивает:
— А?! Вернулись?
— Нет. Пойдем, посмотрим.
Они спускаются вниз, к тому месту, где ров смыкается с ручьем. Здесь тихо и черно. Не видно по воде совсем, хоть глаз выколи А тишина хрупкая, нервная и как будто отгороженная, отрезанная от гама, что стоит там наверху.
Они долго стоят у воды. Запашок здесь, конечно... Напряженно вглядываются, вслушиваются — ничего! В конце концов как будто всплеск?!. Да! Вот еще! Еще!
— Никак плывут! — шепчет Любарт.
Плотик и две фигуры на нем возникают рядом внезапно. Двое вытаскивают бревна на берег и лезут назад в воду. Долго обмываются, пока князь не окликает:
— Эй, хватит! Найдите место почище. Здесь ведь тоже дерьмо плавает.
— Ты настоящего дерьма не видел! — откликается монах и выходит из воды. Воняет от него!..
— Ну! Был?!
— Был!
— Ах, орел! Ну и гусь! Пошли скорей!
— Нет! Митрий, ты травы принес?
— Вот она.
— Давай скорей! Гаврюха, пошли в ручей, к чистой воде, а то задохнусь. О Господи! Воля твоя!
Они поднимаются вверх по ручью шагов на сорок, там монах с отвращением сдирает с себя все и лезет в ледяную воду. Гаврюха — следом. Монах мычит, ахает, кряхтит и трет, трет себя травой до тех пор, пока не покрывается душистой белой пеной. У Гаврюхи громко клацают зубы, но он тоже не спешит обмываться и выскакивать.
Князь с Митей терпеливо ждут. Настроение у них поющее. Сон как рукой сняло!
«Раз монах был там, значит, проникнуть в крепость можно! Значит, она уже — того! Значит — завтра!.. Или сегодня? Как Любарт решит! Но это уже второе! Главное — шарахнем! Ах, отче, отче!! Отчаянная твоя башка!»
— Митрий! Принеси нам какие ни то порты, эти мы уж не наденем, а голыми к костру идти, еще увидит кто, подумает — чокнулись...
Митя срывается за одеждой.
Через некоторое время они вчетвером сидят у костра. Князья укрывают лазутчиков плащами, наливают им полные жбаны, тащат закусить.
— Со мной такого не бывало, — смеется монах, — чтобы князья за мной ухаживали! А. Гаврюх?!
— Заслужили, черти! — треплет его по затылку Любарт.
У Гаврюхи зубы выбивают дикую дробь, а руки так дрожат, что из жбана выплескивается брага.
По комплекции он — едва треть монаха, а пока тот лазил по трубе, все три часа, а то и больше, просидел на плоту.
Любарт отнимает у него жбан и поит из своих рук. Заставляет выпить много. Велит Мите принести шерстяной коц и еще им накрывает Гаврюху. Тот, наконец, перестает стучать зубами, расплывается в блаженной улыбке.
Монах сам за собой ухаживает: дует из жбана, поворачивается к огню то одним, то другим боком, подтыкает под себя плащ.
Митя тянет носом воздух: «То ли принюхался — вроде и не воняет?»
— Да не-е-е... Отмылись — не нюхай! Эта трава у деда Ивана — мировецкая! Ну так, стало быть, залез я! Скобы вколотил! Так что теперь можно и без шума. И не одному. Крышку приподнял, осмотрелся... Лошадей там стояло с десяток, людей не видел, но вылезти не решился, не стал рисковать. Я ведь не расспросил, как там внутри и что. Теперь бы туда тех, кто внутри хорошо ориентируется. Того же Лугвения! Ну и обмозговать, как действовать, да и с Богом!